То-Рек. Новая жизнь - Катэр Вэй
Наконец, старик медленно кивнул, словно связывая воедино разрозненные нити мыслей.
— Ты говоришь о «чистоте»… — пробормотал он, пробуя слово на вкус. — Мы знаем чистоту воды, что не мутит дух. Знаем чистоту помыслов перед охотой. Ты хочешь сказать, что пещера может быть «чистой», как горный поток? Что такая чистота не пустит к нам хворь?
— Именно, — подтвердил я. — Если мусор и гниль лежат там, где мы спим, они призывают болезни и злых духов. Мы должны сделать наше жилище «чистым», как вода.
— А порядок… — Барк кивнул на пучки трав. — Это когда каждое копьё знает свой камень, а травы — своё место под сводом? Как порядок охоты, когда каждый знает своё место в загоне?
— Да, Барк. Если копье валяется под ногами, оно ломается. Если травы гниют в грязи, они теряют свою силу. Порядок в доме — это когда у каждой вещи есть место. Тогда они служат нам, а не мы спотыкаемся о них.
Старик обернулся к остальным. Его лицо разгладилось, выражение стало сосредоточенным.
— Слышали? — голос Барка зазвучал сурово, но без прежней властности. — Мы привыкли, что чистота бывает только в лесу или в небе. Ха-Рук учит нас, что она должна жить здесь, среди нас.
Все члены общины дружно закивали.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горела жажда дела.
— Говори, Ха-Рук, что мы должны делать?
Отлично. Лёд тронулся, — я мысленно улыбнулся.
Глава 24
Ох и закрутился денёк. По-хорошему тут нужны были лопаты. Совковые. Но за неимением таковых мы просто гребли весь этот вековой мусор палками, руками, корой от деревьев — в общем, кто чем мог.
Все, кроме Нэры. Эта упрямая женщина пыталась включиться в общее дело несколько раз, но то я, то Барк её тормозили и отправляли к младенцам. Вообще, по-хорошему, как говорила моя мать-знахарка: «Роженица с мальцом сороковину в хате должна сидеть, тогда ни глаз дурной не прилипнет, ни хворь».
С врачебной точки зрения в этом суеверии про сорок дней и «дурной глаз» железобетонная база: послеродовой период длится как раз около шести-восьми недель. В это время у женщины организм истощен родами, а иммунитет находится на нуле. Плюс у младенца иммунная система только запускается. Так что изоляция имела чисто медицинский смысл — уберечь от бактерий и перегрузок, а не от сглаза или злых духов.
Но я сильно сомневался, что мы эту неугомонную сорок дней сможем удерживать в положенном ей покое, если она в первое же утро после родов воду таскает и в бой рвётся.
К закату светила уборка в доме была завершена. Теперь в пещере больше не воняло не пойми чем, а приятно пахло свежей травой и хвоей, которой мы устлали пол. Часть шкур выстирали в ручье и развесили на жердинах вдоль тропы. Пусть сохнут на свежем воздухе. А другую часть пока что оставили — ходить-то в чём-то надо, да и укрываться тоже. Спали сегодня на охапках свеженарезанного лапника.
Все, кроме Барка. Для него я смастерил почти что натуральную кровать.
Старик раз десять то садился на неё, то вставал, то ложился и снова вставал. Ему было непривычно, чудно, но понравилось.
— Не давит… — лежал он, прислушиваясь к своим ощущениям. — И пахнет лесом. Хорошо пахнет. Силу даёт.
Потом он сел и, уставившись в огонь, надолго замолчал. Размышлял.
— Знаешь, Ха-Рук… — вдруг тихо произнес Барк, всё так же глядя на огонь. — Теперь я понял, в чём разница между жилищем медведя и человека.
— И это только начало, Барк, — усмехнулся я, перебирая содержимое корзин с припасами племени. — В моей голове много видений. И одно из них сейчас мы будем есть. Оно называется «ужин».
— Ужин? — переспросил Барк, пробуя произнести новое слово.
— Ага, — кивнул я с довольной рожей, потому что нашёл всё, что мне было нужно.
А на ужин я приготовил крапиву с черемшой и яйцами. Да, теми самыми, которые мы принесли с Велом два дня назад и которые бережливая Нэра прибрала в корзинку с запасами. Не знаю, что она собиралась с ними делать: может, ждала, пока они протухнут или из них вылупится кто. Но я их наглым образом экспроприировал.
Ягоды она тоже бережно разложила на просушку, но я выпросил у неё жменьку. Заварил землянику с ромашкой, чабрецом и мёдом. Пили все, оценили тоже все. Особенно дети. А Вел теперь ходил за мной как щенок, заглядывая через моё плечо и запоминая всё, что я делаю.
— А эта грязь как называется? — спросил Рыжий после ужина, разминая кусок глины.
— Глина, — ответил я, вылепливая уже третий горшок.
Десяток тарелок, плошек и мисок уже сохли на камнях у очага. Часть из них лопнет во время прокаливания, поэтому я делал с запасом. Ну, как я… все мы лепили сидели. И Нэра тоже. От этого занятия её удерживать не стали, а то она уже начала обижаться и говорить, что стала никчёмной и бесполезной.
— Вел, — обратился я к Рыжему, — завтра утром нам надо к реке сходить.
— Сходим, раз надо, — кивнул парень, не отрываясь от работы. — Камней набрать хочешь или тех веток длинных, из которых ты странные корзины сплёл? А зачем такие корзины, То-Рек?
— Это не корзины. Это хитрые ловушки для глупой рыбы. Мы завтра будем охотиться.
— Охотиться? — парень поднял голову и посмотрел на меня. — Но мясо пока ещё есть.
— Мясо — да. А рыбы нету.
— Хорошо. Покажешь тогда, как охотиться на рыбу этими ловушками?
— Покажу.
Маленький Тин внимательно слушал наш с Велом разговор, покусывая нижнюю губу.
Ясно, малой хочет вклиниться, да очковато.
Я сделал первый шаг в налаживании отношений:
— Говори, Тин. Чего хотел спросить?
— Возьмите и меня охотиться на рыбу! — выпалил он на одном дыхании.
Барк хмыкнул и провёл ладонью, оглаживая усы с бородой, стараясь этим жестом скрыть улыбку.
— Взрослый стал? — спросил он с усмешкой. — А копье-то хоть есть?
— Есть! — гордо вскинул подбородок пацанёнок.
Дед удивлённо вскинул бровь и с прищуром посмотрел на мелкого:
— И где же оно?
Тин прикусил нижнюю губу, опустил голову:
— У ручья спрятал. Я хотел длинноухого добыть, но пока не получается, — признался он понуро.
— Вот когда длинноухого добудешь, тогда и подумаем, брать тебя на охоту или нет, — отрезал Барк. — А копье своё в пещеру завтра принеси. Уж если сделал, под рукой