Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Это её проблема, — ответил я. — Не моя и не наша. Я только что создал рабочий чат на троих — с тобой и Ниной. Всю переписку по текстам и съёмкам поведём там. Без личных «референсов».

— Я знаю. — Она наконец обернулась. Лицо у неё было серьёзное, но без злости. — Лёш, я тебе верю. Но если ты заметишь, что я тебе не верю, — ты первый узнаешь. Договорились?

— Договорились.

Она вытерла руки полотенцем. Я взял её за ладонь, переплёл пальцы. Мы стояли на кухне, мокрая тарелка сушилась на полке, чайник остывал. Молчать про вечернюю машину после такого разговора было уже нельзя.

— И ещё одно, Вер, — сказал я тихо. — В шесть вечера «Веста» снова стояла у подъезда. Третий раз за неделю. Номер я запомнил и уже скинул Ковалёву — он пробивает. Завтра к машине одна не выходишь, даже днём.

Вера посерьёзнела, коротко кивнула и крепче сжала мою руку:

— Поняла. Пойдём спать.

Мы прошли в спальню. Я выключил свет. Вера легла, я — рядом. Она прижалась к моему плечу, её дыхание было тёплым, мерным. Через минуту она стала засыпать. Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

За мной следят. Хозяин начал свою игру…

Утром перед выездом с Большой Полянки я проверил улицу: серой «Лады Весты» на старом месте не оказалось, как не было её и всё воскресенье. То ли проверка Ковалёва спугнула наблюдателей, то ли машину просто сменили. Проводив Веру до её «Мерседеса» во дворе, я сел в свою «Элантру» и поехал на Пятницкую.

В офисе понедельник начался с Алины. В девять утра она прислала мне личное сообщение в обход созданного в субботу чата: «Алексей Дмитриевич, мы сегодня едем в пекарню к Элькину? Я готова, камера заряжена, объектив протёрла».

Прочитал и ответил уже в общем рабочем чате, где были Вера и Нина: «В одиннадцать. Жду у входа в метро „Новокузнецкая“. Снимаем только цех и хлеб, без лиц и вывески».

Положил телефон на стол экраном вверх и забрал отпечатанные с выходных заявления по «Тёплому хлебу». Вера в это время возилась с принтером — он опять зажевал бумагу, и она ругалась на него шёпотом, как ругаются на живого человека, который не понимает. Я предупредил её, что к одиннадцати иду на Новокузнецкую и к часу вернусь в офис; Вера коротко кивнула.

К одиннадцати я подошёл к вестибюлю метро. Алина уже стояла у входа — в коротком дутом пальто, с рюкзаком через плечо и камерой на шее. Увидела меня, махнула:

— Доброе утро. Новокузнецкая далеко?

— Пять минут пешком. Идёмте.

Шли молча. Был тот серый московский ноябрь, когда небо висит низко, как потолок в тесной комнате, и дышать хочется через шарф. Алина щёлкала на ходу витрины, вывески, старые арки. Прошли мимо свежей вывески «Хлебного двора» и через два дома свернули к нужной двери. Пекарня «Тёплый хлеб» оказалась в одноэтажном пристрое к старому доходному дому, с деревянной дверью и вывеской, нарисованной от руки, с золотым колоском. Пахло изнутри хлебом так густо, что я остановился на пороге. Алина тоже.

— Вот это запах, — сказала она. — Это не передашь камерой.

— Да, — согласился я. — Не передашь.

Внутри было тепло и влажно. Элькин встретил нас у прилавка, он был в белом фартуке поверх тёмной рубашки. Лицо у него было осунувшееся, будто он не спал всю ночь.

Он крепко пожал мне руку и вопросительно посмотрел на Алину.

— Аркадий Львович, это Алина, — сказал я. — Она занимается нашими соцсетями. Снимет печи и хлеб крупным планом, без вас и без вывески. Если против — скажите, мы только посмотрим.

— Да снимайте, что хотите. — Элькин махнул рукой. — Мне теперь всё равно. Пусть видят, какой у меня хлеб, пока его ещё видят.

Алина достала камеру и ушла в цех. Я слышал, как она разговаривает с пекарем тихим голосом, просит развернуть тесто к свету, поставить противень на край стола. Щелчки шли один за другим, чётко, как метроном. Элькин проводил её взглядом, потом повернулся ко мне:

— Пройдёмте ко мне. Тут в подсобке стол.

Подсобка была тесная. Стол, два стула, сейф, на стене календарь с морем. Элькин сел, я сел напротив. Первым делом я дал ему подписать подготовленные за выходные обращения в полицию и Роспотребнадзор — Аркадий Львович пробежал листы, расписался и подтвердил, что личинку замка после фотофиксации уже сменили, следов взлома на старой не нашлось. Убрав подписанные экземпляры в портфель, я собрался вставать, но Элькин достал из ящика толстую папку и положил между нами.

— Вот, — сказал он. — Я с октября собираю. Тут не всё вам в прошлый раз назвал. Смотрите.

Я открыл. Первой шла фотография: разбитая витрина на Профсоюзной, утренний свет, стекло на полу, багеты, рассыпанные по асфальту. Снимок сделан с тротуара, видно прохожего в куртке, который обернулся. Дальше копия постановления об отказе в возбуждении уголовного дела и чистый акт Роспотребнадзора — эти копии Катя уже сводила в таблицу. Перевернул ещё — и увидел новый лист, о котором в понедельник Элькин не заикнулся. Письмо из пожарной инспекции. Предписание по внеплановой проверке здесь, на Новокузнецкой: заменить кабель в цеху, установить дополнительный огнетушитель, переделать выход. Срок — две недели, истекал в эту пятницу.

— Аркадий Львович, — я поднял голову, — пожарные пришли когда?

— Две недели назад. После Роспотребнадзора, но до того, как подсыпали соду.

— А до этого пожарная проверяла?

— Два года назад на старых точках, когда открывались. Здесь вообще ни разу. И тут вдруг внеплановая.

— Кто подписал предписание?

Элькин ткнул пальцем в лист. Я прочитал фамилию — ничего не сказала, но записал в блокнот. Дальше шли фотографии: ночная витрина на Новокузнецкой, следы на тесте, пакет с белым порошком, лабораторное заключение. Бикарбонат натрия, пищевая сода: ничего криминального, но партия в утиль.

— Аркадий Львович, — я сложил руки, — почему про пожарных сразу не сказали? И переписка у вас есть — СМС, мессенджеры, письма на почту?

Он виновато вздохнул, достал из кармана телефон, разблокировал и положил на стол. Я листал. Несколько сообщений с незнакомых номеров. Первое: «Аркадий Львович, поговорим?». Второе, через день: «Не хотите говорить — ваше право». Третье, через неделю: «Жаль.