То-Рек. Новая жизнь - Катэр Вэй
Я заперт в теле подростка. В теле мальчишки, который только что едва не двинул кони. Заперт в теле с ногами, которые…
Мысль оборвалась. Я замер, боясь пошевелиться. Пять лет мои ноги были мёртвым, никчёмными для меня кусками мяса. Я забыл, каково это — чувствовать пальцы на стопах. А сейчас от них шло чёткое, вибрирующее тепло.
Сглотнув вязкую слюну, я заставил себя отдать мысленную команду. Сердце болезненно сжалось от страха облажаться.
Пальцы ног послушно подогнулись, скребя пятками по шкуре. Я осторожно повернул ступни влево, затем вправо. А потом, затаив дыхание, согнул правое колено. Сустав сработал мягко, без малейшего сопротивления, словно и не было тех бесконечных, серых дней в инвалидном кресле.
«Мама… если бы ты только видела», — подумал я, и к горлу подступил ком. Но я сдержался. Плакать — не мужское дело, батя за это всегда гонял. Я просто закрыл глаза и глубоко, шумно выдохнул, загоняя эмоции поглубже.
— Он как-то странно дышит, Барк, — Нэра испуганно отпрянула, дёрнув старика за край шкуры. — Вдруг дух опять уходит?
— В себя он приходит, не дёргайся, — сухо отрезал знахарь, тяжело поднимаясь на ноги. — Оставь парня в покое. Ему отдых нужен. Пусть спит.
— А точно не уйдёт? — женщина преданно заглянула ему в глаза, сжимая кулаки на груди.
— Я врата запечатал, — Барк раздражённо махнул рукой и устало зевнул, обнажая жёлтые, стёртые зубы. — Дай мне ещё глоток настоя и не смей будить нас, пока светило не зацепит вершину Белой горы.
Нэра послушно подала ему плошку. Старик жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони и, бросив на меня долгий, оценивающий взгляд, тяжело повалился на свою лежанку. Спустя минуту пещеру огласил его мерный, богатырский храп.
Я лежал, уставившись в потолок, где разыгрывали свой безмолвный спектакль тени от огня. Нэра опустилась рядом и принялась монотонно, едва слышно напевать какую-то колыбельную, плавно поглаживая меня по спутанным волосам. Её ладонь была шершавой, но от неё шло успокаивающее тепло. Мои новые ноги пульсировали жизнью.
Я продолжал незаметно шевелить пальцами, панически боясь, что стоит мне расслабиться — и этот дар исчезнет, а я снова проснусь парализованным инвалидом в Глухове.
Но прагматичный ум подсказывал: возврата нет. Я умер там, и возродился здесь. Снова молодой, снова здоровый.
Я сжал кулаки — мелкие, но на удивление крепкие. Тело подчинялось безукоризненно. Что бы ни сделала моя мать, или эти странные предки, или этот ворчливый дед — я был жив. И за это им всем стоило сказать спасибо.
Примирившись с этой мыслью, я позволил сознанию соскользнуть в спасительную темноту, где больше не было боли, предательства и пьяных ублюдков.
Только покой и треск костра.
Глава 3
Спал я без задних ног, и мне снилась мама.
Я понимал, что это лишь игра угасающих воспоминаний, но иллюзия была пугающе точной.
Она стояла у плиты в нашем старом деревенском доме, облачённая в свой неизменный синий халат. На кухне плыл одуряющий аромат свежего теста, корицы и запечённых яблок. На деревянном столе высилась горка румяных пирожков с глянцевой хрустящей корочкой.
Я замер на пороге, чувствуя, как грудь разрывает от тоски. Я ведь знал, что её больше нет, что всё это, лишь осколки прошлого, но запах выпечки казался абсолютно настоящим.
— Мам, — позвал я негромко.
Она неторопливо повернулась, и её лицо озарила та самая, знакомая до каждой морщинки улыбка — мягкая, немного усталая, но безгранично тёплая. Так она встречала меня всегда. Из школы, из института, из чеченских командировок.
— Сынок, — тихо отозвалась она.
Я сделал шаг вперёд и крепко, отчаянно обнял её, уткнувшись носом в плечо.
— Мам, прости меня, дурака… Прости, что не послушал. Что оставил тебя там одну.
— Не тоскуй, Егорушка, не рви сердце, — она ласково погладила меня по спине. — Мне и самой недолго осталось, скоро к отцу твоему уйду, отмучаюсь. А у тебя теперь вся жизнь впереди. Гляди, каких пирогов напекла.
Я потянул руку к столу, но мама мягко, перехватив моё запястье, отвела его в сторону. Её пальцы были невесомыми и прохладными.
— Это не для тебя, сынок, — грустно качнула она едва заметно головой.
— А для кого тогда? — удивился я.
— Для тех, кто уже ушёл, — ответила она, глядя куда-то сквозь меня. — А ты — живой. Вот и иди, живи.
Она напоследок провела ладонью по моей щеке, оставив ощущение уходящего тепла, и её глаза подозрительно заблестели.
— Я так рада за тебя, Егорушка… Прощай. И вспомни всё, чему я тебя учила. Всё пригодится.
Мама мягко, но непреклонно толкнула меня в грудь.
— Уходи.
Я хотел крикнуть, удержать её, но уютная кухня уже стремительно растворялась, унося с собой запахи корицы и тепла. Пространство затапливала привычная тьма, сквозь которую издалека донёсся её тающий шёпот:
«Мой мальчик… будь счастлив…»
А затем этот шёпот сменился резким, встревоженным женским голосом:
— То-Рек! То-Рек, проснись же!
Я распахнул глаза и сел на подстилке. Сон разбился. Снова вонючая шкура, тлеющий костёр и Нэра, которая испуганно вглядывалась в моё лицо. Рядом с ней, сжавшись в комок, сидели двое чумазых детей и испуганно таращились на меня, как на ожившего мертвеца.
Женщина торопливо прижала ладонь к моему лбу, проверяя, нет ли жара.
— Ты кричал во сне, То-Рек. Говорил на чудном языке. Тебе снились предки? — Её голос дрожал от суеверного ужаса. — Они звали тебя обратно в свои чертоги?
— Я в порядке, Нэра, — хриплые слова давались с трудом, язык казался сухим и шершавым, точно наждак. — Воды дай. Пить.
Она с облегчением выдохнула и протянула мне вчерашнюю плошку. Я жадно осушил её до дна и принялся методично осматривать своё новое жилище.
Очаг располагался строго по центру пещеры. Из обитателей пока наблюдались только трое: Нэра и пара мелких чертенят. Старик Барк и рыжий Вел куда-то испарились.
Мой взгляд зацепился за плоский валун неподалёку, густо покрытый бурыми пятнами запекшейся крови. «Разделочный стол для дичи, — хладнокровно оценил я. — Или жертвенный алтарь. Разберёмся по ходу пьесы».
У стен в беспорядке валялись грубые плетёные корзины из прутьев. Уже неплохо. Ремесло им знакомо. Рядом с выходом красовалось копьё с массивным каменным наконечником, прикрученным жилами к древку. Из трещин в скале торчали деревянные жерди, на которых сушились пучки каких-то трав.
Верёвки, связывающие конструкции, выглядели самодельными, скорее всего, были свиты из сухожилий или полосок сыромятной кожи.
На полу под ногами хрустел первобытный культурный слой: осколки костей, кремневый отсев, сухая трава, ветки и вековая грязь.
«Привет, каменный век, — мысленно усмехнулся я, потирая переносицу. —