Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Второго октября Пашка вышел на работу.

Вышел он через месяц и три дня, как ему и сказали в больнице, — не на комбайн, конечно, а в мастерскую, потому что рука была ещё в повязке и он ею почти ничего не мог.

Поставил я его к Сомову.

Первый раз я его увидел у ворот мастерской, утром, в половине восьмого. Он стоял с ребятами и разговаривал, и правая рука была в кармане телогрейки.

Я подошёл.

И вот тут случилось то, к чему я совершенно не был готов.

— Здрасьте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Вышел?

— Вышел.

— Как рука?

— Заживает. — Он вынул её из кармана, показал повязку и убрал обратно. — Через две недели снимут.

Помолчали.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А я тут подумал. — Пашка переступил. — По ремонту-то у нас как будет? По той же схеме или мы всё-таки на эффективность использования смотреть будем?

Я стоял и смотрел на него.

Выговорил он это совершенно правильно, к месту и по делу: у нас с сентября шёл разговор про то, как считать загрузку станков в зимний ремонт, и он про этот разговор слышал от Сомова.

Сказано это было спокойно, деловито, слегка щеголевато.

Он это слово выучил у меня. Я его бросил в июле, на лугу, Зине, от лени и от жары, и через одиннадцать дней его написал Гаврилыч в квартальной справке, и к октябрю оно ходило по мастерской.

Восемнадцатилетний парень с двумя пальцами говорил мне моё слово.

— По той же схеме, — ответил я.

И пошёл в контору, и в конторе часа полтора ничего не делал.

Двадцатого октября утром было минус два.

Первый настоящий заморозок в тот год пришёл девятнадцатого ночью, и утром двадцатого всё лежало в инее: трава, поленница, крыши, и на бочке у крыльца стоял лёд в палец толщиной.

Мать растопила в шесть.

Печку у нас топят с середины октября, и первую неделю топят один раз в день, вечером, а с ноября — утром и вечером, и в доме тогда устанавливается тот сухой жар, от которого зимой болит голова.

Ели мы в то утро блины.

Блины на молоке, с топлёным маслом, штук двадцать, и я съел четырнадцать, и мать заметила, что это уже неприлично.

— Ты куда сегодня?

— На Соловьиху.

— Суббота ведь.

— Зябь допахивают.

Мать посмотрела в окно.

— Оденься теплее.

Зябь на Соловьихе действительно допахивали.

Оставалось там гектаров восемьдесят, и на них стояли два трактора, и я вполне мог туда не ехать, потому что там был Клюев, а Клюев зябь пашет сам и лучше меня.

Я взял «газик» и поехал.

Список лежал у меня в тетради с восемнадцатого августа.

Двадцать две фамилии, написанные от руки на обороте бланка, мелким ровным почерком, и я его за два месяца доставал раз пять — доставал, смотрел и убирал.

В тот день я его взял с собой.

Никакого решения я при этом не принимал. Я не собирался ничего выяснять, ни с кем разговаривать и ничего для себя закрывать. Я просто в субботу поехал на своё поле и положил в карман бумажку.

Соловьиха лежит за логом, на пологом склоне.

Двести восемьдесят гектаров одним куском — это очень много для наших мест, где поля обычно нарезаны по сорок-шестьдесят, и это первое, что должно было мне сказать всё ещё в двадцать два года.

Поля такого размера не бывают случайно.

Такой кусок получается, когда снимают межи, огороды, выгон, улицу и всё, что между ними, и пускают плуг насквозь.

Приехал я к десяти.

Клюев с напарником пахали в дальнем углу, и я к ним не поехал, а остановился у края, там, где полевая выходит на поле, и вылез.

Было тихо.

В октябре в поле тихо по-настоящему: птиц уже нет, трава легла, ветра в то утро не было, и трактора работали в двух километрах, и их было слышно как отдалённое ровное гудение, к которому ухо привыкает за минуту.

Пахло мёрзлой землёй.

Тополя стояли справа.

Стояли они двумя рядами, метрах в трёхстах друг от друга, и каждый ряд шёл через всё поле, с юга на север, километра на полтора.

Тополя старые, толстые, кривые.

Между ними метров по восемь-десять, где-то больше, где-то деревьев не хватает — вывалились или спилили, — и в этих прогалах видно, что ряд продолжается дальше.

Я эти тополя видел всю жизнь.

Я про них знал ровно одно: что они мешают. Они мешают на развороте, под ними не пашется полоса метра в два, с них летит пух в июне, и в семьдесят девятом было предложение их убрать, и не убрали, потому что дорого.

Я их и в этой жизни знал так же.

В восемьдесят втором, работая на культивации, я ругался на них вслух, потому что на развороте у крайнего надо было обходить.

А это были улицы.

Два ряда — две улицы, и тополя стояли вдоль них, посаженные перед домами, как сажают в любой деревне, и стояли они на расстоянии восемь-десять метров, потому что таково расстояние между дворами.

Двадцать два двора.

Я пошёл вдоль ряда и стал считать деревья.

Насчитал я в первом ряду двадцать шесть, во втором — девятнадцать. Считать было бессмысленно: часть вывалилась, часть срослась, кое-где стояло по два. Но порядок был тот.

Пруд был слева, ниже по склону.

То есть не пруд, а впадина.

Метров восемьдесят на сорок, неправильной формы, глубиной в самом низком месте метра полтора, и в ней росла осока и стояла вода — не пруд, а мокрое место, которое мы всегда объезжали и в разнарядке называли «мочажина у тополей».

Я в неё спустился.

Земля была мёрзлая сверху и мягкая под коркой, и я прошёл по краю метров сорок и вылез с другой стороны, и с той стороны стало видно то, чего не видно сверху: у восточного края земля насыпана валом.

Вал был низкий, оплывший, заросший.

Метров на шестьдесят, дугой.

Это была плотина.

Пруд копали в тридцать седьмом году, всем миром — так было записано карандашом на обороте расчёта, в две строки, и больше про пруд в папке не было ни слова.

Я постоял на этом валу минут пять.

Копали его, значит, лопатами и, значит, человек тридцать, и, значит,