Благотворительница - Наталья Шнейдер

Но все же прав.

Дать человеку «что-нибудь от головы» — и уронить давление под плинтус. Вытащить пострадавшего из разбитой машины — и повредить спинной мозг, потому что у него переломан позвоночник. Укутать температурящего ребенка во все одеяла сразу — и получить перегрев. Все это делается не со зла, а от искреннего желания помочь — потому и страшно.

Да, Григорий Иванович боялся не напрасно: иное доброе намерение убивает куда вернее злого умысла.

Но бездействие тоже убивает.

— Тогда объясните мне, что я должна была делать до приезда врача, когда ребенок уже не просит пить, потому что на это не хватает сил. Когда кожа на руке собирается в складку и уже не расправляется. Когда язык похож на сухую серую тряпку, а пульс едва прощупывается. Что я должна была делать, чтобы остаться ответственной в ваших глазах?

Григорий Иванович ответил не сразу, и я понимала почему. Ни один врач не скажет «не делать ничего», когда больной в таком состоянии. Все-таки губернский доктор всю жизнь пытался вытаскивать больных с того света, хоть и неверными методами.

Но и согласиться он не мог, потому что согласиться значит признать: женщина с кружкой воды в иных ситуациях поможет больному вернее врача, которого еще нет у постели. И признать это было совершенно немыслимым.

— Вы осматривали ребенка? — спросил он наконец.

«С чего вы взяли, что его состояние было именно таким?» — повисло в воздухе.

— Я его видела.

— Щупали пульс?

— Да.

— Оценивали состояние кожи?

— Его было трудно не заметить.

Григорий Иванович подобрался:

— И все это, по вашему разумению, входит в хозяйственные меры и уход?

— Нет, это входит в умение не быть слепой. Простите, если подобный навык не утвержден врачебной управой.

Он дернул щекой.

— Если ребенок был в таком состоянии, следовало немедленно призвать врача!

— В приюте был Колычев. Он врач. И он не соизволил даже заглянуть в спальни.

Я бессовестно закладывала Колычева, но мне было плевать. Да, я сама сделала все, чтобы он не полез к детям — потому что, если бы он все же решил повести себя так, как должен был, мне пришлось бы отбивать детей от пиявок, каломели и прочих средств, после которых приюту понадобились бы не дрова и мыло, а саваны для покойников. Я сыграла на его чине, самолюбии и брезгливости.

Но он поддался — и это было самым противным. Я могла считать его лекарства опасными и радоваться, что он не горел врачебным рвением. Но уважать его я не могла.

Хотя бы потому, что что-то подсказывало мне: Григорий Иванович не позволил бы увести себя в сторону бумажкой, лестью и запахом больничного ведра. Он бы так просто не ушел.

— Я говорю о настоящем враче, Анна Викторовна.

— А Колычев, стало быть, не настоящий, — не удержалась я.

— Иван Матвеевич состоит при врачебной управе и имеет положенное образование, — сухо произнес Григорий Иванович. — Однако сейчас он не практикует. Следовало послать за Генрихом Иоганновичем.

— По чьему распоряжению? — так же сухо уточнила я.

— По необходимости.

— На какие деньги?

Григорий Иванович чуть приподнял бровь.

— Простите, Анна Викторовна, но, полагаю, дом Дубровских не настолько стеснен в средствах, чтобы больному ребенку отказали в докторе.

Я мысленно выругалась. Да, дом Дубровских и лично я, благодаря мужу, не была стеснена в средствах. Я могла бы оплатить консультацию врача для всех воспитанников этого приюта разом и не поморщиться.

Я могла бы. Но что будет, когда меня рядом не окажется?

— Одному ребенку? Десятерым? Сегодня? Завтра? — поинтересовалась я. — Губернаторша должна доставать кошелек каждый раз, когда в приюте у кого-то заболит живот, поднимется жар или начнется кашель? Если доктор может приехать к детям, только когда рядом стоит губернаторша, то, воля ваша, это уже называется не помощью врача, а чем-то другим.

— Однако это лучше бездействия.

А кто пять минут назад говорил мне, что бездействие есть ответственность?

— Я не бездействовала.

— Да, вы предпочли сделать врачебное назначение!

Он, кажется, с удивлением обнаружил, что все еще сжимает в руках перчатки, и бросил их на стол.

— Я предпочла дать ребенку пить, — отрезала я.

— Вы уходите от ответа!

— Потому что вы задаете вопрос так, будто выбор был очевиден. С одной стороны — немедленная врачебная помощь, с другой — мое самоуправство с питьем. А на самом деле с одной стороны была пустота, а с другой — дети, которым нужно было вливать воду по глотку и молиться, чтобы их не вырвало.

Он посмотрел так, будто у меня на голове выросли рога, а за спиной зазмеился хвост.

— Вы решали, что для них опаснее, — медленно произнес он. — Бездействие или ваше вмешательство. Вы брали на себя судить, от чего ребенок скорее умрет. Это, Анна Викторовна, уже не хозяйственный порядок, распоряжение о котором дал ваш супруг. Это врачебное суждение. И права на него у вас нет.

Разумеется, у меня не было никакого права думать как врач. Ни диплома, ни чина, ни дозволения врачебной управы, ни возможности доказать кому-то мои врачебные знания. Тогда как вся эта империя держалась на праве. Кто имеет право распорядиться. Кто имеет право освидетельствовать. Кто имеет право лечить. Кто имеет право подписать бумагу, чтобы потом, если ребенок умрет, было ясно: умер он по установленному порядку.

— Вы думаете, будто вы знали, что делаете, потому что детям стало лучше. Только Post hoc non est propter hoc.

Да сколько ж можно! Сперва Андрей, потом отец Павел, теперь доктор!

— У всякого поветрия есть естественное течение, Анна Викторовна. Миазмы сгущаются, действуют, затем рассеиваются. После острого периода часто наступает облегчение, если у организма хватает жизненных сил. Вам повезло, что среди детей не оказалось ни одного по-настоящему тяжело больного. А вы теперь приписываете их выздоровление собственным заслугам!

Я прикрыла глаза.

Ни одного по-настоящему тяжелого.

Ни одного.

Не было девочки с провалившимися глазами и сухим языком. Не было Николки, у которого почти не осталось рефлексов. Не было бесконечных ложек у сухих губ и шепота «Господи, помилуй».

Я заставила себя разжать челюсти.

— Вы правы. Я не могу доказать, что детям стало лучше благодаря моему вмешательству. Но я и не пыталась доказывать, что нашла чудодейственное средство. Я пыталась удержать детей живыми, пока болезнь пройдет сама, если уж ей суждено пройти.

— И снова вы говорите как врач, который рассуждает о течении болезни и поддержании