Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Э-э-э… Кто-то мне «спасибо» сказал.

— За что?

— За то, что провёл.

Она перевела взгляд на мою пустую руку, потом на мост, потом снова на меня. Ничего не сказала. Просто взяла Стаса под другой локоть, и мы пошли дальше.

Я сунул правую руку в карман и там сжал в кулак, потому что она не желала согреваться.

…Литейку мы пролетели быстро, по узкой лестнице вниз, мимо деканата с распахнутой дверью, где какая-то тётенька орала в трубку «по инструкции, по инструкции же!». Дубовые двери здесь были поменьше, чем в главном корпусе, и в них уже не толкались, а вываливались.

Мы вывалились вместе со всеми.

Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, и первое, что я услышал снаружи, было ржание. Не лошадиное, но близко, студенческое.

Студенты стояли кучками вдоль дорожки, курили, парили клубничным вейпом и ржали, потому что пары отменили, а больше ничего в этой жизни для счастья не требовалось.

— Ребят, у меня физра слетела! Я год этого ждал!

— Кто-то на лекции по матану так испугался, что здание подпалил, легенда.

— Респект таким парням.

Вдоль ограды стояли три пожарные машины и две скорые. Мужики в оранжевых куртках разматывали рукава с той неспешностью, с какой разматывают рукава люди, которые уже поняли, что их услуги здесь особо не нужны. Полицейская «Гранта» мигала синим у ворот, никого задерживать не спешили.

Из окон третьего этажа главного корпуса тянулся дым. Жидкий, серый, не дым даже, а будто кто-то забыл выключить чайник в кабинете.

Я поднял голову и окинул Грошку взглядом целиком.

И понял, почему Стас у меня под локтем перестал дышать.

Народ вокруг тоже смотрел на здание и снимал. Я слышал разговорчики.

— Смотри, из-за пожара смог какой-то, свет так преломляется, прикольно.

— Да не, там верняк фундамент поплыл. Оно просело, видишь? Реально криво стоит, я вчера ещё заметил.

— Мам, да я норм, тут просто корпус горит… нет, это не я, я на улице, всё, пока.

Фундамент у них поплыл, пф-ф-ф-ф. Хорошая версия. Я бы её тоже оставил, если бы мог.

Главный корпус дышал. Бетон на уровне четвёртого этажа ходил волнами, мерно и тяжко, как бок огромного животного, которое загнали и оно лежит и не может отдышаться. Окна аудитории четыреста два на каждом вдохе вспучивались наружу и втягивались обратно, и стекло при этом не билось.

Поверх всего здания, от крыши до крыльца, лежали цепи. Не железные, а из формул. Длинные белые строчки, знаки, дроби, скобки, они опутывали корпус, перехлёстывали углы, стягивали этажи, и там, где строчка натягивалась туго, из бетона выступала белая соль. Кто-то пытался удержать девятиэтажку от того, чтобы она разошлась по швам. Держал её тем, что умел лучше всего: математикой, этой бессердечной сукой.

А с неба шли иглы.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, солнечные лучи сквозь облака, серебристые, тонкие. Потом глаз поймал масштаб. Каждая игла была толщиной с трамвай, и уходила вверх дальше, чем облака, дальше, чем я вообще готов был смотреть. Одна пронзала крышу Грошки насквозь, точно в том месте, где должен был быть машинный зал лифтов. Вторая входила в землю у самого основания, у крыльца, в фундамент, и там, где она входила, асфальт по краям белел и крошился инеем.

Ещё две висели в воздухе, ещё не опущенные. Ждали.

А снизу, из-под фундамента, навстречу иглам тянулись корни. Чёрные, глянцевые, толщиной с несущую колонну. Они выбирались из подвальных окон Литейки, из-под крыльца, из вентиляционных шахт, оплетали стены, обвивали цепи из формул, и всё это вместе выглядело так, будто дерево и удавка договорились удержать один и тот же дом.

По корням бежали уравнения. Мелкие, белые, как меловая пыль.

— Крот, — очень тихо сказал Стас.

— Да.

— Это тоже не проектор?

— Стас, для проектора нужен экран. Покажи мне экран.

Стас стоял, задрав голову, приоткрыв рот, и, кажется, впервые за двадцать лет смотрел на что-то, не прикидывая, как это будет выглядеть в сторис.

Лера рядом крутила серебряное кольцо на большом пальце. Быстро, круг за кругом.

— Сёстры бьют сверху, — сказала она. — Он снизу. Здание между.

— Как батон между двумя голодными.

— Скорее как канат.

Мы отошли от крыльца подальше, к газону у ограды, где уже стояла редкая цепочка студентов. Оттуда обзор был лучше и людей меньше. Именно здесь я и заметил, что не у всех, кто выбежал из Промтеха, всё в порядке с головой.

Первыми попались девочки.

Четыре первокурсницы сидели прямо в лужах у бордюра. Не на бордюре, не на сумках, а в лужах, в ледяной декабрьской воде, в тонких колготках и коротких куртках. Они не плакали, не дрожали и не переговаривались. Просто сидели, глядя перед собой, и глаза у них потемнели, будто в них кто-то выключил свет и не собирался включать.

Фельдшер из скорой, молодая тётка в синем, присела рядом и попыталась поднять ближайшую под мышки.

— Девочка, вставай, ну вставай, ты же простудишься, замёрзла вся.

Девочка подняла на неё пустой взгляд.

— Зачем вставать, — сказала она глухо. — Зима длинная. Жизнь длинная. А автобус всё равно не придёт.

Фельдшер отпустила её плечи и растерянно оглянулась, ища кого-то старшего.

— Я их видела, — сказала Лера. Сказала так тихо, что я скорее прочёл по губам. — На лестнице. Они бежали прямо по чёрной соли, все четверо, я крикнула им, а они смеялись.

— Правило первое.

— Правило первое. Нарушено начисто.

И тут до нас долетели громкие крики.

…Парня в очках я знал. Тихий отличник с потока, вечно на первом ряду, вечно с тетрадкой в клеточку. Парниша из той породы, что здоровается с преподом за руку и извиняется перед дверью, если задел её плечом.

Сейчас он с размаху лупил рюкзаком крепкого здоровяка с потока, да так быстро и мощно, что здоровяк не успевал закрыться.

— Ещё раз назовёшь! — рюкзак врезался в плечо. — Ещё раз! Скажи ещё раз «ботан», ну! Скажи, сучка!

Здоровяк не говорил. Он пятился, выставив руки, в глазах плескался ужас пополам с недоумением. Как это вообще возможно, что его, кабана сто кило, гоняет по газону очкарик весом в пятьдесят килограммов с рюкзаком?

Потом здоровяк упал от особо мощного удара. Очкарик не остановился.

Костяшки у него были стёрты в кровь, я видел даже отсюда, и он этого не