Очень приятно, Царь! Добавки - Евгений Бергер
— Аромат. — произнесла Амелия: — Это уже половина вкуса. И этот запах… он честный. В нём весь лобстер — от кончиков усов до хвоста. Ничего не спрятано, ничего не потеряно.
Первую ложку супа она поднесла ко рту медленно, почти благоговейно. И замерла.
— Что и требовалось доказать. — со вздохом произнесла Амелия спустя почти десять секунд молчания: — Понимаешь, Дерек? Здесь всё. Первый удар — чистая сладость лобстера. Та самая, ради которой люди платят безумные деньги. Потом приходит глубина — обжаренный панцирь. Дымный, почти ореховый тон, что живёт на самом дне. Потом — сливки. Они смягчают, обволакивают, но не перекрывают. И в самом конце, когда кажется, что вкус уже отзвучал, просыпается кайенский перец. Тихо, как искра. И он заставляет тебя тянуться за следующей ложкой. Это не суп. Это художественный рассказ. У него есть четкие начало, середина и конец.
Колян, не дожидаясь приглашения, зачерпнул полную ложку и отправил в рот. Глаза его расширились, лицо на мгновение застыло, а потом расплылось в блаженной гримасе восторга.
— Это… — начал он и осёкся, подбирая слова, которых в его словарном запасе явно не было: — Это… как будто море стало добрым. Понимаете? Как будто взяли всю злую, солёную, холодную морскую пучину и превратили её во что-то тёплое, мягкое и уютное. Нечто такое, что обнимает тебя изнутри! Я готов утонуть в этой тарелке. И… Я доем. Плевать на правила! Хочу.
Мила, как и всегда — стояла в сторонке, изо всех сил пытаясь изобразить холодность и спокойствие. Но судя по розовым щёчкам, эти слова принесли ей немыслимое удовольствие и радость.
Затем настал черёд моего блюда.
— Модернизированная основа Маро? Судя по всему, ты решил показать свой характер… Что ж, посмотрим. — Амелия отделила вилкой кусочек гриль-лобстера, обмакнула его в скопившийся на блюде соус и попробовала.
Если над супом Милы её лицо растаяло, то сейчас оно, наоборот, обострилось и напряглось. Будто её вкусовые рецепторы получили резкий, бодрящий удар.
— А это совсем другая история. — произнесла Амелия, чуть приоткрыв глаза: — Здесь нет плавного вступления. Здесь тебя сразу хватают за шиворот. Дым — первое, что приходит. Настоящий, костровой и живой! Потом жар чили… Но ты не сжёг мясо перцем. Ты оставил его дышать! Сладость лобстера здесь тоже есть, но она пробивается сквозь огонь, как солнце сквозь дым. И лайм… Он всё это связывает, режет жирность и освежает. Это смело, Дерек. Это очень, очень вкусно! Мясо приготовлено идеально. Ни единой лишней секунды на огне. Оно сочное внутри и хрустящее по краям. Сразу видно — ты не терял время даром.
Колян схватил кусок руками, обжигаясь, перекидывая его с ладони на ладонь, и впился зубами, словно типичный варвар.
— О-о-о!!! — простонал он с набитым ртом: — Вот это по-нашему! Вот это мужская еда! Тут дым, тут перец, тут… я как будто рядом с костром у моря. Ветер в лицо… И я такой молодой! И весь мир мой! Дерек, друг… Это огонь! Буквально огонь!
Оба блюда были встречены восторгом. Оба были съедены до последней крошки. Колян доел и суп, и лобстера, вымакал остатки биска хлебом и с сожалением уставился на опустевшую посуду, будто прощаясь со старыми друзьями. А потом наступила тишина… Та особая, звенящая, когда все понимают, что настал момент истины.
Амелия отложила вилку. И долго молчала, глядя то на одну тарелку, то на другую. Как будто взвешивая на невидимых весах то, что могла оценить только она — лучший дегустатор академии! Настоящая экстра. Человек, для которого вкус был не забавой, а языком, на котором с ней говорил этот мир.
— Оба блюда… — начала она: — На достойном уровне. Я хочу, чтобы вы оба это услышали и запомнили. Здесь нет провала. Здесь нет слабого места. И суп, и лобстер сделаны рукой мастера, а не первокурсника. Если бы это была настоящая дуэль перед комиссией, любой из вас с этим блюдом прошёл бы дальше не задумываясь.
Амелия сделала паузу. А теперь «но». То самое противное «но»…
— Дерек, твой лобстер — это вспышка. Это восклицание. Он бьёт сразу! Ярко, незабываемо, и в этом его сила. Но в этом же и его предел. Восклицание не может длиться вечно. Отведав второй и третий кусок, я уже знаю, чего ждать. Огонь, дым, перец, сладость, лайм — прекрасное сочетание, но оно раскрывается сразу и целиком. Ему некуда расти.
Взгляд её переместился на вторую тарелку.
— А биск Милы… — продолжила Амелия: — Раскрывается постепенно. Каждая ложка отличается от предыдущей. С каждым глотком я нахожу в нём новую грань. То ореховую ноту панциря, то сладость сливок, то дальнее эхо коньяка. Он строится. Он развивается… Он ведёт тебя за собой! Это работа не только руки, но и терпения. Терпения, которое приходит с опытом. Мила просто опытнее тебя, Дерек. Вот и вся разница. Не в таланте. А в пройденном пути.
Она подняла глаза на нас обоих.
— Побеждает Мила.
Не сказать, что это было неожиданностью. Собственно, за этим я сюда и пришёл.
— Попробуй, Дерек. Ты должен понять суть. — Мила протянула мне тарелку: — В мире, где на поле боя нельзя мухлевать или поддаваться — побеждает только истинный талант. Увы, мастерство можно лишь усилить мелочами типа той же вытяжки на арене. Но вот победить — точно не выйдет.
— Благодарю.
Ложка коснулась поверхности супа, и тёмно-коралловая гладь качнулась, отражая жёлтый свет подвальной лампы. Первое прикосновение к языку было тёплым, бархатным и почти шёлковым… Биск обволок нёбо так мягко, что на мгновение показалось, будто я не ем, а погружаюсь в тёплую воду.
И тогда подвал исчез.
Не сразу… Сначала растворились каменные своды, потом ушёл прохладный запах старого дерева, а на его место хлынул солёный, йодистый ветер, пахнущий морем и раскалёнными на солнце досками. Открыв глаза, я обнаружил себя не в подвале Харитоновки, а на палубе белоснежной яхты, чуть покачивающейся на лёгкой волне. Над головой раскинулось небо такой пронзительной синевы, что резало глаза. Впереди тянулось южное побережье — охристые скалы, сбегающие к бирюзовой воде, белые домики с черепичными крышами, кипарисы, стоящие как тёмные свечи. Солнце висело высоко… Такое щедрое и ласковое. А его лучи дробились на воде тысячами золотых искр.
Первая волна вкуса накрыла меня вместе с солёным ветром. Чистая, беззастенчивая сладость лобстера. Она была такой яркой, что