Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

Тишина стояла — только жердина шуршала по золе.

— А печище… — Мокей смотрел на борозду, и палка его вяло тыкалась в землю. — Печище-то как же? Прадедово?..

— А вот как. Улицу я кладу по земле, а не по дворам — гляди, твоё печище аккурат в линию попадает, двор твой тут и встанет, только вдоль, а не углом. У кого печище в разрыв угодит — подвинется на две сажени, земля вся тут, никто её не отымает. Деды твои, Мокей, не дурней нас были, но тут дома испокон строились как бог на душу положит. А коли всё сгорело, то зачем повторять?

Мокей жевал губами. Толпа молчала и глядела — кто на борозду, кто на него.

— И для скорых добавлю. — Я поднял голос. — Кто по этой черте ставится — тому лес со склада без счёта и вильцы в помощь, артелью, за счёт стройки: седмица — и сруб под кровлей. Кто поперёк черты — тот сам себе артель, потому что ваши хотелки повторять у нас никакого серебра не хватит. Всё. Думайте.

— Дык чего думать-то… — Из толпы вылез давешний молодой, чубатый Гришка. — Мне б под кровлю до холодов, а на каком боку сруб стоит — мне без разницы!.. Пиши меня, тиун, по черте!

— И Митрохиных пиши! — заорали сзади. — И нас!.. А колодезь когда⁈ Колодезь-то первым делом!..

И толпу прорвало, но уже по делу. Орали про лес, про очередь, про то, чей двор первей, тиун тонул в народе со своей берестой, и вильцы у штабелей поднимались с брёвен. А Мокей всё стоял над бороздой. Потом крякнул, провёл палкой вдоль моей черты — проверил, ровно ли, — и повернулся к своим:

— А ну, тихо!!! Раскудахтались!.. — И толпа заткнулась. — Перво-наперво — колодези, воевода верно указал! Гришка! Бери своих, за лопаты!.. А ты, мил человек, — это тиуну, совсем другим голосом, — ты дай-кося сюды свою бересту. Будем глядеть, кому где становиться. По черте.

Мы с Судимиром пошли прочь, и Судимир сиял, как надраенный котёл.

— Ох, батюшка… Я ж его третий день!.. А ты его собственным пожаром, да при всех…

— Не пожаром, Микулич. Уважил, выслушал, посчитал. Мужика ломать нельзя — упрётся. Мужику считать надо… Ну, где там твоя уха? Заслужили, кажется.

Уху ели тут же, на посаде, за длинным артельным столом. Я за ухой рассказал Судимиру про сход реки, что соберётся в Устье к межени. Судимир ел, кивал, ужасался и на глазах составлял в голове списки: кого встречать, где селить, чем кормить. А после ухи мы с Путятой поднялись и пошли к братчине.

Гордята вскипел, не дав мне сесть.

— Явился!.. — Голос его скрипел, как несмазанная дверь, и дверь эту нынче рвало с петель. — Нет, вы поглядите на него! Ты что ж творишь-то, воевода, а⁈ Казну — черни! Сундук серебра — на площадь, толпе, не спросясь, не сказавшись, через нашу голову! Да в этом городе всякая гривна через эту горницу ходила! Всегда! А он — сундуками, при народе, как… как скоморох на торгу!

— Гордята, охолонь. — Я прошёл к лавке и сел на своё место, против сонного. — И посчитай, раз уж заговорили. Кому я то серебро отдал? Черни? Нет. Я его отдал в посад и в порт. Посад отстроится — с него тебе подать. Порт встал — через него твой же товар пойдёт. Я твой город тебе же отстроил, на чужое серебро, — а ты кричишь, будто я у тебя его из скрыни взял… Через год эта чернь тебе мой сундук вдвое вернёт торгом. И спасибо ведь не скажешь. Я тебя уже знаю.

— Спаси-ибо!.. — Гордята аж привстал. — Он ещё и спасиба ждёт! Да не в серебре дело, пойми ты, голова дубовая… не про то я!.. Порядок в дело! Всю жизнь всякое даяние городу — через братчину шло! Народ должен знать, от кого кормится!

— Вот и узнал.

Гордята поперхнулся. Румяный поспешил влезть в щель:

— Ты, гость дорогой, старика пойми, не серчай… Оно ж с непривычки. У нас ведь как заведено: всякое дело — чинно, через горницу, миром… А ты — раз, и на площади. Народ-то тебя теперь как… кхм… — он замялся, подбирая, — уж больно любит.

— Тем и хорош. — Я налил себе мёду из братины, не дожидаясь. — Любимому воеводе город помогает весело. Нелюбимому — со слезой и недоимкой. Тебе какой народ милей, боярин, — весёлый или который со слезой?

Румяный крякнул и заулыбался уже честно — против воли.

— Погодите, — тихо сказал сонный, не поворачивая головы, и перепалка кончилась.

Веки его поднялись. Глаза под ними стояли ясные, старые — и глядели на меня с любопытством, как глядят на зверя, которого думали купить щенком, а он за месяц перерос конуру.

— Будет вам серебро считать, — сказал сонный. — Отдал и отдал, его серебро… Мне тоже не по нраву, но и не сделаешь уже ничего. Он ведь не про серебро пришёл. Так, Кормчий? Ну. Говори, с чем пожаловал.

— Скажу. — Я поставил кружку. — Через пол месяца в Устье соберётся сход. Вся река. Города, погосты, торговые концы — все, кто на воде вес имеет. Рядить общий ряд будем: мыты, пути, разбой, меры да весы. Чтоб купец от верховий до низовий шёл по одному уговору, а не гадал у каждого плёса, кто там сидит и почём пустит… Верх я оповестил сам, покуда ходил, — верх нынче замирён весь, к слову, торгуйте вольно. А вниз по Молгве до глотки народ предупредить — ваша работа. Кого звать — сами знаете лучше меня, вы с ними торгуете.

Вот теперь тишина легла другая. Гордята сперва просто хлопал глазами — а потом до него дошло, и его подбросило:

— Он нам… Нет, вы слыхали⁈ Он нам ещё и указывает! В нашей горнице! Гонцов