Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим
Но было и другое: органическое поражение мозга. Опухоль височной доли часто даёт визуальные галлюцинации и эпилептические припадки, сопровождающиеся ощущением «уже виденного». Пациент с височной эпилепсией может описывать яркие, детализированные сцены, которые кажутся ему абсолютно реальными. Но мать не описывала абстрактную сцену. Она описывала конкретный факт: отец пришёл домой. Молодой. Здоровый. И не узнал её.
— Мама, — я хрипло позвал, пытаясь привлечь её внимание. Дренаж в груди жалобно свистнул, когда я слегка пошевелился. — Мама, послушай меня. Ты когда вышла из дома?
Она не слышала. Она закрывала лицо руками, размазывая слёзы по морщинистым щекам.
— Я испугалась, Сашенька. Я так испугалась. Он был как живой. Только рука… — она вдруг замолчала, и в её глазах мелькнул животный ужас. — У него была чёрная рука. Как обугленная. Он прятал её за спиной. Но я видела. Я видела, Саша!
Мой собственный пульс, до этого неровно стучащий в груди, вдруг сорвался на бешеный ритм. Боль прострелила левый желудочек — опухоль отозвалась на выброс адреналина. Чёрная рука. Молодой отец. НИИ «Вектор-7».
— Лиза, — я повернул голову к медсестре, — ввели ей седативное?
— Ещё нет, не давала, ты же говорил…
— Ставь реланиум. Немедленно. И выйди. Останься за дверью.
Лиза кивнула. Её руки двигались с отточенной точностью: шприц, игла, венозный доступ. Мать обмякла, уронив голову на грудь, её всхлипы стали тише, превратились в бормотание, а потом и вовсе сошли на нет. Лиза молча вывела её из палаты, оставив меня наедине с аппаратами, болью и внезапно рухнувшим осознанием.
Чёрная рука. Отец был первым носителем. Инженер, работавший с аномальными материалами. Он запечатал четвёртый сектор. И умер. Умер от инфаркта, как мне сказали. Я был на третьем курсе меда, когда мне позвонила мать и сказала, что отца увезли в больницу. Он скончался по дороге. Обычный инфаркт миокарда. Так было написано в заключении патологоанатома. Я видел это заключение своими глазами. Я был студентом, но уже тогда интересовался судебной медициной. Я заглянул в морг, чтобы проститься. И вот тут начиналось слепое пятно.
Я всегда думал, что помню лицо отца в гробу. Спокойное, восковое, с закрытыми глазами. Но сейчас, когда слова матери выбили клинья из моего сознания, память начала трещать по швам. Я закрыл глаза. Мой мозг, усиленный Системой, мгновенно откликнулся на попытку прорваться сквозь блокаду.
Система внутри черепа мерцала, как неисправный монитор, выдавая полосы белого шума. Я сосредоточился, пытаясь очистить канал.
«ЗАПРОС НА ДОСТУП К АРХИВНЫМ ДАННЫМ НОСИТЕЛЯ… ШШШ… ОБНАРУЖЕНА КОГНИТИВНАЯ БЛОКИРОВКА. ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ. МОЗГ ЗАБЛОКИРОВАЛ ВОСПОМИНАНИЕ ДЛЯ ЗАЩИТЫ ПСИХИКИ.»
— Разблокируй, — мысленно приказал я. — Чёрт тебя побери, открой этот файл. Я хочу знать правду.
«ВНИМАНИЕ. РИСК ПСИХОТИЧЕСКОГО СРЫВА: 40%. ВНИМАНИЕ, РИСК ОСТРОЙ КАТАТОНИИ…»
— Открой!
Боль ударила по вискам, как пуля. Я зашипел, вцепляясь здоровой рукой в простыню. Перед глазами поплыли красные пятна, а потом картинка резко сфокусировалась. Я снова был двадцатилетним студентом.
Морг. Холодный, кафельный, пахнущий формалином и гнилой капустой из больничной столовой, расположенной этажом выше. Меня впустил знакомый санитар, пожилой дядя Гена, сочувственно хлопнув по плечу. «Иди, Серёгин сын, посмотри в последний раз. Только недолго».
Я подошёл к столу, где лежал отец под мутной простынёй. Я уже знал, что у него инфаркт. Я был готов увидеть мертвенно-бледное лицо, закрытые глаза. Я откинул простыню. И закричал.
Лицо было отёчное, синюшное, с запёкшейся пеной в уголках губ. Но моя рука, моя правая, тогда ещё живая, человеческая рука студента, потянулась к его левому плечу. Простыня сползла ниже. Левая рука отца… она не была бледной. Она была чёрной. Абсолютно, космически чёрной, поглощающей свет. Текстура была гладкой, как обсидиан, а под кожей пульсировали тёмные, фиолетовые вены. Точно такие же, как у меня сейчас.
Тогда я не понял этого. Я подумал, что это трупные пятна. Странное, нетипичное изменение цвета из-за какой-то химической реакции, может быть, отравление на производстве. Но я был студентом-медиком. Я знал, как выглядят трупные пятна. Они синюшные, багровые, но не угольно-чёрные. Я закричал, выбежал из морга, и дядя Гена долго вливал в меня спирт.
А потом мой мозг стёр это воспоминание. Просто взял и спрятал в самый дальний угол, завалил хламом повседневности. Потому что осознать, что мой отец умер не от инфаркта, а от какой-то нечеловеческой дряни, растущей из его руки, было невозможно. Психика выжила, пожертвовав правдой.
Я открыл глаза. Пот катился по моему лицу, заливая подушку. Система в голове пульсировала, адаптируясь к новому знанию.
«КОГНИТИВНАЯ БЛОКИРОВКА СНЯТА. АНАЛИЗ ДАННЫХ ЗАВЕРШЁН. НОСИТЕЛЬ „ОТЕЦ“ БЫЛ ПЕРВЫМ ИЗВЕСТНЫМ НОСИТЕЛЕМ АНОМАЛЬНОЙ МАТРИЦЫ. ПРИЧИНА СМЕРТИ: НЕ ИНФАРКТ. ОСТРАЯ АНОМАЛЬНАЯ ИНТОКСИКАЦИЯ. ТКАНЕВОЙ НЕКРОЗ.»
Он не умер от сердечного заболевания… он сгорел изнутри, не справившись с проклятием. А теперь, когда под городом пробудилось Сердце, когда Система рушится, его носитель вернулся.
В этот момент Система выдала новое уведомление. Короткое, сухое, но от него мой пульс сорвался окончательно, и монитор рядом с кроватью возмущённо запищал.
«ОБНАРУЖЕНО АНОМАЛЬНОЕ ПОЛЕ. ПАТТЕРН: 'ОТЕЦ».
СТАТУС: АКТИВЕН.
ЛОКАЦИЯ: МОРГ №3.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.'
Морг номер три. Наш старый клинический морг, находящийся в подвале хирургического корпуса. Тот самый, где я когда-то, студентом, увидел чёрную руку отца. Почему он там? Что он там делает?
— Лиза! — прохрипел я так громко, как только мог.
Дверь распахнулась. Лиза влетела в палату, готовая к реанимации.
— Лежи! Ты чего орёшь? У тебя пневмоторакс может…
— Морг, Лиз. Мне нужно в морг. Сейчас.
Она уставилась на меня, как на сумасшедшего. Её серые глаза стали огромными, а пальцы сжали край кровати.
— Ты лежишь с дренажом в груди, у тебя карцинома, которая растёт по часам, и ты собрался в морг? На сафари на коляске? Саша, это бред. Тебе нужен наркоз, покой и…
— Лиз, — я перебил её, и мой голос был настолько ледяным и твёрдым, что она осеклась на полуслове. — Мой отец. Он жив. Вернее, он активен. И он в морге номер три. Если я не спущусь туда прямо сейчас, мы все здесь умрём. Поняла? Не обсуждается. Дай мне коляску.
Она знала этот тон. Тон, которым я командовал в операционной, когда на столе умирал пациент, и любое промедление стоило жизни. Она не стала спорить. Лиза молча подкатила инвалидное кресло к кровати.
Пересаживаться было адски больно. Дренажная трубка в плевральной полости противно скрипнула,