Благотворительница - Наталья Шнейдер

А потом перестала. Потому что искать вора тут было бессмысленно: даже если бы не крал вообще никто, беду это не отменило бы.

И мелкое воровство, и крупное, которого я не нашла, были дополнением, а не причиной катастрофы.

Я смотрела на графу «положено по штату» и чувствовала, как меня медленно, но верно накрывает приступом бессильного бешенства.

Главной бедой были не воры, а смета.

Кто-то — в далеком петербургском ведомстве или в здешнем Приказе лет десять назад — сел, обмакнул перо в чернильницу и высчитал, сколько мыла, воды, дров, муки, холста и свечей полагается одному сироте в месяц. Причем высчитал, очевидно, исходя из того, что сирота — это казенная единица, а не живой ребенок.

Казенная единица не растет. Не потеет. Не пачкает простыни. Не рвет рубахи локтями и коленками. Не мерзнет ночью, не боится темноты, не кашляет, не тошнится, не поносит, не просит пить и вообще ведет себя с похвальной бухгалтерской умеренностью.

Живые дети, к сожалению, устроены неудобнее. Положенная выдача воды была рассчитана так, словно дети только пьют, но никогда не моются, а горшки, полы и белье существуют в каком-то ином, не требующем мытья и стирки измерении. Дрова отпускались так, будто печь в спальне достаточно протопить один раз в сутки: воздух, конечно, станет спертым, но зато тепло, если верить составителю сметы, обязано будет сохраняться из уважения к казенной экономии. Холст на рубахи выделялся так, будто дети носят ткань с аккуратностью музейных экспонатов и никогда не растут.

Даже для здоровых детей в спокойное время это «штатное содержание» нужно было умножать минимум на полтора — просто чтобы обеспечить не приличие, нет, о приличии речи не шло, а обычное выживание без ежедневного подвига со стороны смотрительницы.

А сейчас, во время кишечной инфекции, когда воду надо кипятить котлами без остановки, белье — вываривать в щелоке, тюфяки — менять, горшки — мыть, а слабым детям требуется питье не по смете, а по состоянию слизистых и количеству мочи, эти нормы не покрывали и трети реальной потребности.

Анфиса Петровна не воровала. Во всяком случае не так, чтобы именно это объясняло беду.

Она просто пыталась натянуть казенный тришкин кафтан на живых, болеющих детей. А когда тот трещал по швам, штопала его пожертвованиями сердобольных дам, случайными подаяниями, собственными нервами и тем самым женским умением «как-нибудь справиться», на котором, кажется, держалась половина империи.

Я откинулась на спинку кресла и бросила карандаш на стол.

Вот что было хуже всего: в бумагах почти все выглядело прилично. Это не означало «по-человечески» — но прилично.

Суммы отпущены, статьи соблюдены, расходы внесены, подписи стоят. Если смотреть из кабинета, дети накормлены, обогреты, обмыты и одеты ровно настолько, насколько требовала бумага.

А если смотреть из приютской спальни, бумагу хотелось смять и потеребить, чтобы стала мягче, после чего использовать по единственному назначению, для которого она годилась.

Все это окончательно утвердило меня в мысли действовать параллельно Приказу, но не вместо него. Вчера дамы ездили и собирали дрова. Но завтра может понадобиться печник, потом запас белья, потом ремонт крыши и прочие вещи, которые никак нельзя закрыть регулярными поездками по купцам.

Значит, мне нужно думать, как выстроить систему в обход казны, не превращая при этом в хаотичный сбор милостыни. Тринадцатый том мне в помощь.

Я взглянула на часы. Самое время отправляться к отцу Павлу.

Можно было бы, в самом деле, пройти пешком, но потом я собиралась в приют, так что пришлось ехать.

У водоразбора на Соборной площади змеилась очередь. Люди ворчали. Еще бы им не ворчать. Раньше — подходи и черпай своим ведром. Сегодня — очередь к ведру казенному, на землю его не ставь, бочки мой.

Классическое «хотели как лучше» здесь проявлялось во всей красе, только без продолжения про «как всегда» — пока, по крайней мере. Порядок с водой действительно был нужен. Следить, откуда водовоз берет воду, было нужно. Мыть бочки было нужно. Не давать людям пить из чего попало — тем более. Но стоило придать хаосу хоть какие-то правила, как эти правила немедленно обернулись очередью, ростом цены и совершенно объяснимым народным раздражением.

Хотелось бы думать, что люди привыкнут, как в нашем мире привыкли к досмотру в аэропортах — ворча, снимая ремни и проклиная всех причастных, но все-таки проходя через рамку. Только в аэропорту хотя бы понятно, почему тебя мучают. А здесь попробуй объясни человеку, что он должен платить дороже не потому, что баре совсем обнаглели, а потому, что его поросшая разнообразной флорой и фауной бочка могла отправить половину двора на кладбище.

Но лучше бы, конечно, добавить городу водоразборных чаш. Водовозов. Нормальный надзор. И еще пару сотен лет санитарной мысли сверху. Непонятно только, на какие шиши.

…Евдокия Степановна чаю обрадовалась, как и сахару.

— Отец Павел велел проводить вас в его кабинет, — сказала она, поблагодарив. — Не буду вам мешать.

Отец Павел поднялся из-за массивного стола, благословив меня, указал мне на кресло, сам сел в другое, стоявшее не напротив, а как бы углом. Как в кабинете психолога. Только вряд и у психолога пахнет ладаном и восковыми свечами.

— Рад видеть вас, Анна Викторовна.

— И я вас, отче.

Я села, аккуратно устроив на коленях руки: они часто выдают хозяйку куда быстрее, чем лицо. Особенно если хозяйка не до конца понимает, зачем пришла: за советом, за разрешением жить, за справкой о собственной человеческой природе или просто к человеку, который уже позволил подойти близко к неприличной правде, и не побежал за осиновым колом.

Отец Павел внимательно посмотрел на меня.

— Вы ко мне побеседовать о приюте, Анна Викторовна? — спросил он. — Или о воде?

— Почему о воде? — моргнула я.

— Потому что о воде сегодня на паперти после службы говорили больше, чем о Страшном суде.

Я вздохнула.

— Кажется, этого следовало ожидать. Не поделитесь ли, что именно говорили — если это, конечно, не нарушает тайну исповеди.

Он прищурился.

— Не нарушает. Говорят, власти чего-то недоброе удумали. Ковши казенные на цепях повесили, ведра на землю ставить не велят. Водовозы ворчат: крышки им к завтрашнему дню подавай. Один старик уверял меня, что прежде вода была общая, а нынче ее, по распоряжению начальства, сделали барской.

Я невольно фыркнула.

— Барской?

— Именно.