Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

равнодушной. По реке скользил экскурсионный теплоход, где-то блестели стеклянные фасады, люди бежали по делам, машины собирались в плотный живой поток. Город вообще никогда не останавливается из-за того, что одна женщина наконец ушла от мужа и теперь пытается понять, где у нее снова взять опору.

И это, наверное, даже хорошо.

Потому что когда мир не падает вместе с тобой, у тебя появляется шанс подняться.

— Дети как? — тихо спросила Алина уже без своего обычного стеба.

Вот за это я ее и любила.

За то, что она умела быть резкой, шумной, язвительной — и при этом в нужный момент выключать весь блеск и задавать единственный правильный вопрос.

— Матвей держится, — ответила я. — Чересчур взросло. Это меня пугает. А Поля... Поля просто все время спрашивает, когда мы вернемся домой.

Алина сжала губы.

— Господи.

— Я не знаю, что ей отвечать. Потому что новое место — не дом. Пока нет. Это квартира с белыми стенами, чужой мебелью и детскими зубными щетками в стакане, который я купила в супермаркете в панике. Там все еще пахнет не нами. И каждый вечер я делаю вид, что это приключение. А сама ночью лежу и думаю: если у меня не получится с работой, что дальше?

— Получится, — отрезала Алина.

— А если нет?

— Мирослава, посмотри на меня.

Я повернулась.

— Ты восемь лет не работала в поле, — сказала она. — Но твои мозги никуда не делись. Твоя злость никуда не делась. Твое достоинство, кстати, тоже не сдохло, хотя некоторым очень хотелось его закопать. Так что слушай меня внимательно: ты не падаешь. Ты разгоняешься.

У меня защипало в глазах.

Проклятье.

Я ненавижу плакать в общественных местах. Особенно в башне, где даже стекло выглядит дисциплинированнее, чем моя личная жизнь.

— Не смей, — предупредила Алина, увидев мои глаза. — Только не здесь. У меня сейчас тоже потечет тушь, и я буду тебя ненавидеть.

Я фыркнула сквозь слезы.

— Ты отвратительная подруга.

— Зато эффективная.

Телефон на столе снова завибрировал. Не Егор.

Няня.

У меня мгновенно ушла вся мягкость.

— Да? — ответила я сразу.

— Мирослава Сергеевна, здравствуйте, — заторопилась Тамара Ильинична. — Не пугайтесь, все в порядке, просто Матвей в школе подрался.

У меня остановилось сердце.

— Что?

— Не сильно. Правда. Но вас попросили подъехать. Там мальчик... что-то сказал про вас с отцом, и Матвей...

Дальше я уже почти не слушала.

Все внутри оборвалось и собралось заново в одну точку.

Мой сын.

Мой тихий, взрослый, слишком понимающий сын подрался в школе.

Из-за нас.

Из-за того, что мы, взрослые, как обычно, сделали из своей боли открытую рану, а дети первыми пошли по осколкам.

— Я еду, — сказала я и отключилась.

— Что случилось? — резко спросила Алина.

Я уже вставала.

— Матвей подрался в школе.

— Черт.

— Мне надо ехать.

— Езжай. — Она тоже поднялась. — Если что-то нужно — звони. Если нужно будет забрать Полю, найти юриста, закопать Егора или купить тебе еды на неделю — звони.

— Спасибо.

Я шла к выходу быстро, почти бегом, и внутри у меня снова все кипело.

Не страхом. Нет.

Яростью.

Потому что можно выдержать предательство. Можно выдержать унижение. Можно пережить развод, пустую квартиру, чужие взгляды, страх за деньги.

Но когда твой ребенок начинает драться из-за того, что взрослые не сумели развестись достойно, — это уже не просто боль.

Это война.

И, спускаясь в лифте на первый этаж, я впервые за долгое время подумала не о том, как выжить.

А о том, как выиграть.

---

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

Егор

Когда женщина не берет трубку в первый раз — это раздражает.

Когда во второй — злит.

Когда в третий ты вдруг понимаешь, что она делает это не из обиды, не из каприза и не для красивого эффекта, а потому что действительно больше не считает нужным подстраиваться под твое время, твой голос, твое настроение — вот тогда становится по-настоящему мерзко.

Я сидел в машине у центрального входа в “Берестов Hall”, смотрел на погасший экран телефона и чувствовал, как внутри медленно, по-мужски некрасиво поднимается бешенство.

Мирослава не просто не ответила.

Она ответила так, как раньше никогда бы не посмела.

“Я больше не живу у тебя дома, Егор.”

Я перечитал сообщение еще раз.

Потом еще.

Потом заблокировал экран и бросил телефон на соседнее сиденье.

— Денисов из “ГастроГрада” уже приехал, — осторожно напомнил водитель.

— Плевать.

Голос вышел жестче, чем я рассчитывал.

Он сразу замолчал.

И правильно.

Сейчас мне было не до переговоров, не до поваров, не до поставщиков, не до новой винной карты, которую шеф хотел согласовать до обеда. Сейчас вся моя идеально выстроенная жизнь почему-то сжималась до одной женщины, которая вдруг перестала быть управляемой.

Меня это бесило так сильно, что сводило зубы.

Потому что это было нелогично.

Если смотреть трезво — чего ей не хватало?

Большая квартира? Есть.

Деньги? Есть.

Дети обеспечены? Более чем.

Няни, школа, отдых, медицина, одежда, комфорт — все на уровне, о котором большая часть людей только мечтает.

Я не был чудовищем.

Никогда им не был.

Я не валялся по клубам. Не унижал ее при людях. Не заставлял отчитываться за каждый рубль. Не держал взаперти. Не запрещал подруг. Не орал ежедневно. Не превращал дом в поле боя.

Да, я уставал. Да, меня часто не было. Да, у меня случались... лишние истории. Но я всегда возвращался домой. Всегда закрывал все финансовые вопросы. Всегда был рядом, когда дело касалось чего-то по-настоящему серьезного.

Разве этого мало?

Ответ, который в последнее время крутился у меня в голове все чаще, был мне неприятен.

Для нее — да.

Я вышел из машины и сразу поймал на себе взгляды персонала. Ненавязчивые, вымуштрованные, быстрые. Люди в ресторанах всегда чувствуют, в каком состоянии заходит хозяин. По выражению лица, по шагу, по тому, как захлопнулась дверь автомобиля.

Я прошел через зал, даже не оглядываясь.

“Берестов Hall” был моим любимым проектом. Флагман. Место, где все работало так, как я хотел: высокие потолки, темное дерево, свет, льющийся на столы правильными акцентами, идеальный сервис, кухня без срывов и паники, публика с деньгами и вкусом. Я строил это место не просто как ресторан — как доказательство самому