Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

Голова сидел на бочонке перед князем и разговаривал.

Бес стоял за его левым плечом и глядел. Со стороны поглядеть — скука: сидит человек, ноги вытянул, ладонью бочонок оглаживает, будто кота. Говорит негромко, лениво. А княжий берег от этого разговора трещал, как лёд под возом, — Бес это слышал всей шкурой, у него на такое слух был.

С князьями так не говорят.

Бес всякое повидал. В обозах вырос, при дружинах, — он видал, как с князьями говорят. В пояс кланяются, на коленях ползают, лбом в землю стучат. Один раз видал, как посадник крупной городины с князем лаялся, — так тот лаялся, а сам потел. А Голова не потел. Ярик сидел на смоляном бочонке, как на лавке в своей избе, и жалел Изяслава за бедность, а ещё предлагал ему поглядеть, чья нынче вода.

И оттого, что это было всерьёз, вся кровь в Бесе пела.

Вот, стало быть, как оно вышло, думал он, глядя на алое корзно, на перстни и седую гриву. На княжьем лугу стоим, в чёрном, при оружии, и князь нам не указ. А ведь три месяца тому — кем были? Он, Бес, — гребец с чужой лодьи, спина да цепь. Ватага — шваль речная, лесные тати, кем попало были, всех и делов — что резаны считали да от гриди по протокам бегали. Кабы он тогда, с цепи, сюда сунулся — его б до шатра не допустили. Стоптали б конями у коновязей, и вся недолга.

А Голова пришёл — и стало можно.

Он же гребёт под себя всю реку, Голова-то. Как сом омут гребёт: Гнездо взял, Устье взял, князей подмял, флот спалил, вильцев — и тех под руку свёл. Куда ни ступит — там его берег. Бес сперва думал — Талан у него. Ну, Талан и Талан, за Таланом ходить — сытно… А потом понял, что не Талан это. Мужики про Талан брешут, когда объяснить не могут. Голова просто сам по себе такой. У него в башке река на десять лет вперёд считана, и он по ней идёт, как по писаному, и всех своих несёт с собой. Оттого за ним и идут — не за громом его, не за серебром даже. За тем, что у него свои как ближники, а не расход. Бес вожаков навидался — бешеных, жадных, дурных, что людей кладут за медяк и не заметят. А этот — за гребца с цепи вон, с князя спрашивать сел.

За гребца с цепи.

Бес повёл глазами по свите Изяслава. Кто где стоит, у кого рука к железу ближе, кого первым, если что…

И увидел.

Сивая борода во всю грудь. Плечи оплывшие, брюхо наел на береговой службе, — а всё одно узнал бы из тысячи. Со спины бы узнал. По голосу бы узнал, по сапогам. Сыч стоял в левой пятёрке, среди ближних, и скучал. Жарко ему было на солнце, он переминался и отгонял слепня.

Слепня он отгонял.

В ушах у Беса встал тонкий, ровный звук, как комар над ухом, — и луг с князем, и голос Головы ушли за этот звук, как за стену. Осталась борода. Топор на поясе висел — свой, притёртый, обух знакомый до последней щербины, — и рука сама знала, сколько шагов до левой пятёрки и что делать на последнем.

Семь шагов. Восьмой — замах.

«Без знака не лезь».

Ярослав сказал это утром, на палубе, глядя в глаза. Не при всех сказал — ему одному. Я скажу, когда можно. И Бес тогда кивнул, — а сейчас стоял, и слово это держало его. Упёрлось в грудь, и не шагнуть.

Он медленно, через нос задышал, как перед нырком учили, — вдох, выдох, вдох. Звон отступил. Вернулся луг, вернулся голос — Голова там что-то про медведя рассказывал, свита каменела, — и Бес разжал пальцы, которые, оказывается, уже лежали на топорище.

Не сейчас. Стало быть, не сейчас.

Он умел ждать. Вот чего про него не знал никто — ни Гнус, ни Рыжий, ни ватага, для которой он был Бес-зубоскал, двум смертям не бывать, где наша не пропадала. Смеяться — оно нехитро. Смеёшься — не воешь. А под смехом, на самом дне, у него все эти месяцы Стёпка лежал. Не забытый — куда его забудешь, — а отложенный, потому что дотянуться было нечем. Ну зарезал бы он Сыча из-под куста, кабы подобрался. И сдох бы под копьями тут же. И кому от того легче — Стёпке? Стёпке не легче. За Стёпку если уж мстить, то мстить вслух. Чтоб при людях, при князе ихнем, чтоб вся река узнала, за что.

Для такого нужен вес. А весу у гребца с цепи — цепь да весло.

И Бес ждал. Прибился к Голове и ждал. Сперва за Таланом, так себе врал, а нутром-то, нутром он с первого дня чуял, куда эта сила катится. Вниз она катится, по реке, и река кончается Изяславовой водой. Он ни разу не сказал того вслух — ни Голове, ни себе самому толком. Просто точил ножи, когда борта поворачивали вниз по течению. И ждал, когда вал докатится.

Вот. Докатился.

— … Должок у тебя перед нами, князь. Давний. — Голова откинулся на бочонке. — Только взыскивать его буду не я.

И повёл головой влево.

Бес шагнул вперёд и стал снимать шлем.

— Ты, — сказал Бес.

Сыч не понял сперва. Оглянулся — не стоит ли кто за спиной, — потом ткнул себя пальцем в грудь, и по сивой бороде пошла ухмылка. Свита ещё не отошла от пушки, ближники стояли серые, а этот уже ухмылялся. Крепкий был, старой закалки. Тем слаще будет.

— Не признал? — Бес говорил спокойно. Голос не дрожал, и это было хорошо, потому что внутри всё гудело. — А ты приглядись. Лодья гребная, полста вёсел. Третья скамья от кормы. А рядом малец сидел. Стёпкой звали.

Ухмылка на бороде застыла и стала помирать.

— Вспоминай, Сыч. Малец грести не поспевал — куда ему, двенадцать годов. И ты его учил. Плетью, в два хвоста. День учил,