Иван Великий - Михаил Шерр

Я положил ручницу обратно в груду и вытер руки.

* * *

Вечером Микула сидел у себя и ужинал, а при нём был Ондрейка, старший из его молодых.

— Ну что московский князь? — спросил Ондрейка.

— Молодой. Слушал хорошо.

Микула поел ещё.

— Про ядра спрашивал, — сказал он.

— Чего про ядра?

— А почему у всякой пушки своя куча. Я ему сказал, он покивал. А потом ещё раз спросил, с другого боку.

— Прям как дитё.

— Дитё, — согласился Микула. — Про ручницы тоже спрашивал. Ручницы ему зачем?

Ондрейка пожал плечами.

— Вот и я говорю, — сказал Микула.

* * *

Вечером позвали к малому столу, и там сидела семья.

Мать Марии умерла шесть лет назад, в феврале пятьдесят первого. Борис женился второй раз в пятьдесят третьем, взял Анастасию, дочь князя Александра Васильевича Шуйского-Глазатого. Ей сейчас лет двадцать пять, а может и того меньше. Она мачеха моей жене и старше её ненамного.

Сидела она тихо, распоряжалась вполголоса и на меня прямо не посмотрела ни разу.

Её сына привели мне показать. Михаилу три года и девять месяцев, родился в ноябре пятьдесят третьего. Его вывели, поставили, он посмотрел на меня, заревел и его тут же увели.

Судьба у этой семьи на самом деле была трагичная. Но будет ли теперь эта трагедия, зависит только от меня.

Про внука я сказал за столом просто: Мария в тягости, идёт четвёртый месяц, ждём зимой.

Борис Александрович отставил ковш, помолчал и сказал:

— Слава Богу.

Больше он ничего не сказал, но сидел после этого иначе. Анастасия перекрестилась и что-то велела женщине за плечом, и та вышла.

Ели долго, а потом я попросил открыто и при всех, иначе просьба выходит нечистой.

— Государь батюшка. У меня к тебе дело малое.

— Говори.

— Люди у нашего наряда есть, и неплохие. Куют хорошо. А лить пушки у нас не умеет никто, и учиться не у кого. Отпусти со мной двоих своих, из молодых. Пусть покажут нашим, как это делается.

Он смотрел на меня и думал, и надо сказать что недолго.

— Двоих, — сказал он, — двоих дам. Микулу не проси, Микула мне самому нужен.

— Не прошу.

— Ну и ладно. — Он повернулся к Шетневу. — Ондрейку да Гридю пошлём. Скажешь Микуле завтра.

Вот и всё.

Он отдал мне то, чем не надо гордится, и отдал легко, потому что для него это мелочь. Мастер остаётся при нём. Состав, которого нет на бумаге, остаётся у него в голове. А двое мальчишек ничего не стоят и наделать их можно ещё сколько угодно.

Я же думаю иначе. Сорокалетнего с именем и с зароком не переучишь. Он уже знает, как надо, и знает верно. А двадцатилетнего переучишь.

Про то, что литьё мне нужно только на тюфяки, а тысяча стволов у меня будет кованая, за столом не было сказано ни слова.

Мастер останется в Твери. Я увезу двух мальчишек.

К Микуле еще раз пошёл на следующее утро, сразу после заутрени.

Руно с Федором довёзли меня до тына и остались при конях. Дальше я шёл через двор один. Разговор нужен был без свидетелей, и мои это хорошо поняли.

Плавки в этот день не было. Горн стоял холодный, и от него шел тот же запах что и вчера. Под навесом сушилась форма, укрытая рогожей, и под ней держали слабый огонь. Мужик сидел рядом на чурбаке и подкладывал по одному полену, не глядя. Он делал это, наверное, третью неделю.

Микула вышел ко мне от ямы, вытирая руки.

— Здоров будь, государь.

— Здравствуй, мастер.

— Наслышан я, чего ты вчера у князя просил.

— Наслышан, значит уже всё знаешь.

Он усмехнулся в бороду, в прожжённое место.

— Двор мой, а языки не мои. Мне к утру трое рассказали, и всякий по-своему.

Дальше он молчал и ждал, и я понял, что первым говорить придётся мне. Мне это было неудобно, но правильно. Мастер у себя дома, а я в гостях.

— Ставлю зимой в Москве избу, — сказал я. — Оружейную. Своё дело, при казне. Кузнецы у нас есть, а лить некому. Дай мне человека, кто в этом чего-то стоит. Кого сам назовёшь, того и возьму.

— Куземку возьми, — сказал он сразу.

Он это решил ещё до меня, ночью или утром, и ждал только, когда я договорю.

— Кто таков?

— На мехах старший. Двенадцатый год у меня. Плавку ведёт сам, металл чует, руки честные. Пьёт два раза в год, на Рождество и на Пасху, и оба раза по недели, — он подумал. — Ну так и ты его в эти дни и не трогай.

— Добро.

Он посмотрел на меня внимательно. Он ждал, что я стану выбирать, а я не стал.

Я и не мог. Сам же вчера сказал при всём столе: кого назовёт, того возьму. Слово это стоило мне ровно ничего, пока его говорил, и возможно дорого обойдется теперь.

— Только ты выслушай сперва, чего мне надо, — сказал я. — А после назовёшь снова. Может, того же, а может, другого.

— Говори.

Я стал говорить, и получилось у меня пространно и долго.

Мне нужен не литейщик. Его я и в Москве найду, плохого, но найду, а тверской его выучит. Мне нужен человек, который встанет над всем делом целиком. Над горном, над кузней, над закупкой, над людьми и сроками. Который будет знать, сколько железа пришло и сколько ушло, у кого какая работа и когда она будет.

— Так это приказчик, — сказал Микула. — Такого тебе на торгу дадут любого.

— Приказчик товар считает. А тут надо считать и понимать. Приказчик мне скажет, что полос вышло сорок. А мне надо, чтобы он сам увидел, что четыре из сорока никуда не годятся, и назвал почему.

Микула молчал.

— Сын мой льёт, — сказал он наконец, и сказал это ни к чему, просто как бы обмолвился. Потом помолчал и договорил: — Ты его над кузнецами ставить будешь?

Я ответил не сразу. Он думал про сына всё это время. С самого утра, а может, и со вчерашнего вечера. А Куземка был у него выставлен вперёд,