Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин
…Ползу я полчаса, покуда хватает сил. Но когда щедро насыщенные адреналином мышцы рук начинает уже сводить от усталости, останавливаюсь. Вроде бы фрицев не слышно уже минут как двадцать — толи решили не углубляться в лес, опасаясь моей возможной засады, толи сочли, что одинокий красноармеец не столь и важная цель, и лучше вернуться к своим и помочь раненым, если таковые остались. А может, и то, и другое.
Я же, прижавшись спиной к дереву, невольно начал смеяться — сквозь слезы. Потому как в очередной раз побывав на краю пропасти, понимаю, насколько на деле везуч! И в тоже время дает о себе страх пережитого. Кажется, что к смерти я еще никогда не был так близок, как этим утром.
Немного успокоившись, снимаю с пояса трофейную фляжку и жадно пью тепловатую, отдающую чем-то затхлым воду — сейчас это не имеет никакого значения. Лишь бы напиться…
Шорох справа заставляет меня встрепенуться и потянуться рукой к кобуре. Достав пистолет и аккуратно, стараясь не выдать себя металлическим лязгом, поднимаю предохранитель в режим огня, после чего осторожно высовываюсь из-за дерева.
В первую секунду я просто не верю своим глазам — а потом тихо зову:
— Оля… Оля, Мещерякова! Казачка!
Как-то бестолково идущая по лесу женщина, понуро смотрящая прямо перед собой, встрепенулась только после третьего оклика. Неверяще оглянувшись в поисках источника звука, она, наконец, посмотрела в мою сторону. В единственном открытом ее глазе отразилось вначале узнавание, после изумление, затем огнем вспыхнувшая радость — и громко всхлипнув, медсестра бросилась ко мне. Через секунду ее крепкое тело буквально упало сверху — и, спрятав голову у меня на груди, Ольга зашлась сдавленными рыданиями.
— Блин! М-м-м-м…
Мне не удалось сдержать стона боли из-за потревоженной ноги. Словно очнувшись, женщина тут же перестала плакать и, ищуще посмотрев мне в глаза, негромко — возможно из-за пересохшего горла — спросила:
— Ранен?
— Да нет… Ногу подвернул.
Мещерякова серьезно кивнула, превращаясь из беспомощной и отчаявшейся плаксы в профессионального медработника, после чего требовательно произнесла:
— Показывай.
Вспомнив о запахе портянок, я невольно засмущался:
— Да может, позже? Немцы ведь могу появиться…
— Пока не появятся — их всего отделение было на бронетранспортере, какую-то шишку сопровождали на легковом авто. Черном таком, словно лакированном… На ночь встали в деревне, а утром какой-то предатель донес, что одна из семей укрывает у себя раненых красноармейцев. Вот они и пришли за нами. Но одно дело расстрелять, и совсем другое — прочесывать лес, когда жертва еще и сдачи дать может. Это ведь ты нас спас?
Взгляд Мещеряковой стал вопрошающе-требовательным, от чего я невольно смутился. И вместо того, чтобы похвалиться своим поступком — благо ведь действительно есть чем — я лишь демонстративно показал пистолет, после тут же убрав его в кобуру.
Ольга очень серьезно кивнула и сердечно произнесла — так, что у меня аж мурашки по спине побежали:
— Спасибо, Рома. Я никогда не забуду. Так — ну а теперь показывай ногу. И нечего смущаться, я как-никак, медработник.
Делать нечего — приходится снимать сапог. Стараюсь сделать это как можно аккуратнее, но боль все равно простреливает ступню, и сдержать раздраженного шипения не удается. Но увидев опухшую стопу, буквально болтающуюся в суставе, я понял, что помощь медика мне была действительно очень нужна. Между тем Мещерякова внимательно осмотрела поврежденную конечность, совершенно не обращая внимания на запах, после чего сухо констатировала:
— Идти ты сам не сможешь. Ногу нельзя держать в сапоге. Сейчас я аккуратно перебинтую ее портянкой и найду тебе подходящую палку для опоры. Только с ней сможешь хоть как-то двигаться.
От слов Ольги меня бросает в холодный пот. Лесок-то на деле совсем небольшой, при желании его влегкую прочешет рота солдат. И если с одной стороны люди сейчас нужны на передовой, то с другой — все зависит от того, насколько важная шишка останавливалась на постой в деревне и насколько она злопамятна.
— Надо уходить при любом раскладе. Если повезет, до вечера искать не будут, но до утра отсюда стоит убраться наверняка.
Мещерякова лишь согласно кивнула, ответив, впрочем, не слишком уверенно:
— Хорошо. Я тебе помогу, ночью надеюсь, сумеем уйти отсюда. А пока дай я осмотрю твою руку.
Медсестра приблизилась ко мне, ее грудь оказалась совсем рядом с моим лицом, а левое бедро коснулось ноги. Через ткань галифе и ее юбки я почувствовал тепло горячего, крепкого тела казачка, а ноздри уловили сладко-пряный запах ее пота и одновременно чего-то неуловимо женского, тоже сладкого… и влекущего. Аккуратно распутывающая бинты Ольга повернута ко мне неразбитой стороной головы, и я невольно залюбовался ее чистой, загорелой кожей, мягкими и правильными чертами лица, красиво обрамленными черными, как смоль волосами.
Близость привлекательной, даже очень привлекательной женщины неожиданно сильно разволновала меня — часто забухало сердце, а кровь весело побежала к низу живота. Невольно я смутился физиологической реакции организма, но в тот же самый миг Мещерякова посмотрела мне в глаза — и явно что-то в них прочитала. Ибо взгляд ее на мгновение стал чисто по-женски ехидным, но тут же лукавое их выражение сменилось серьезным:
— Во-первых, везет тебе, Самсонов, не воспалилась рана. Во-вторых — ну, чего ты глазами меня съедаешь? Ой ли нравлюсь?
Конечно, вид багрового кровоподтека и заплывшего глаза Ольги несколько ослабляют произведенный ею эффект. Но вместо того, чтобы привычно смутиться — как зачастую происходило при прошлом общением с прекрасным полом — я вдруг честно и неожиданно смело отвечаю:
— Понравилась. С первого взгляда понравилась. Я и с фрицами сцепился прежде всего из-за тебя — не мог видеть, как тебя расстреливают.
В глазах девушки легкая оторопь