Медоед 13 - Макс Гудвин

— Всем ждать! Еда моя! — проскрипело Оверсак, а её коляска покатилась ко мне сама собой.

Её морда скалилась будто акульими зубами, в несколько рядов, а пустые глазницы смотрели прямо на меня, и я ощущал, что это существо меня прекрасно видит.

Скатываясь с небольших ступеней школы, она улыбалась.

— Кто это у нас не бежит и на колени не встаёт, когда ему нижайший князь приказывает⁈ — спрашивала она будто отчитывая, а за спиной её раздался одобрительный хохот тех, что были с ружьями.

«Лёг поспать, бля…» — подумалось мне, а правая рука легла на рукоять меча.

— Хвать! — крикнула бестия, и её длинные руки устремились ко мне.

Однако я уже вынимал меч и на отшаге полоснул слева направо по её левой руке. Но из раны на моё удивление хлынула не кровь, а что-то белое, светящееся. Она взвыла трезвучьем голосов, а её правая рука уже схватила меня за левую руку, а может за одежду, я не понял точно, и потянула к себе.

Но и я был не против захвата, я был даже «за», потому что приближающейся пасти я хотел противопоставить древнерусскую сталь. Вонзив в глотку твари клинок, я повернул его в сторону, а потом по такой же траектории дёрнул обратно.

Белая светящаяся жижа залила моё лицо, а лапа Оверсак инстинктивно отбросила меня. Кувыркнувшись через спину по обветшалому асфальту этого мирка, я вскочил на ноги и рванул на неё.

Её длинные пальцы закрывали морду, из-под которых сочился белёсый свет. Её коляска катилась назад, а я уже бежал к ней, видя, как за её спиной облизываются человеческие лица её стрелков.

— Бл-ру, блы, б-б-б!.. — что-то булькала бестия, оборачиваясь на своих «людей».

А я, сделав двойной шаг, мгновенно оказался рядом и ударил по её толстой шее. Меч прошёл сквозь жир и глубоко застрял внутри, а тело повалилось с коляски, протягивая лапы в белой субстанции в сторону школы.

Поставив ногу на спину существа, я вырвал клинок и ударил туда же ещё, потом ещё и ещё.

В какой-то момент светлая субстанция попала мне на язык, и в голове тут же посветлело, а этот серый мир стал более ярким. И я отсёк эту голову, и всё тело инвалида содрогнулось и, пойдя дымкой, принялось растворяться, обращаясь сияющим облаком.

— Ци-гма! — крикнул один из стрелков и рванул ко мне, но я ударил наотмашь, отсекая его голову тоже. Он рухнул растворяясь тоже, оставляя после себя лишь штаны и ружьё на ремне.

Мне хотелось сделать вдох, и ощущалось, что ТУТ вовсе не дышат, и я сделал его. А белый сияющий туман вошёл глубоко в лёгкие, давая лёгкость, ясность и ощущение преимущества.

— Убил… — донёсся шёпот от сосателей.

— Эй, не ешь всё сам! — грубо попросил кто-то.

— Ну оставь, а⁈ — вопрошали они уже впятером, пока их товарищ окончательно растаял, тоже став облаком света.

А я присел на корточки и принялся дышать этим, поглощая этот странный, то ли дым, то ли пар. И чем больше я дышал, тем больше и сильнее себя ощущал. Они не стреляли, что было странно. Они медленно и опасливо подбирались к краешкам облака и припадали к нему губами, жадно всасывая светлый туман.

— Ци-гма!

— Цигма!!! — жадно скрипели они.

У меня кружило голову, казалось, что меня вот-вот стошнит, но тошноты не было. Полностью весь туман я поглотить так и не смог, вокруг же были эти с дробовиками, и они вдыхали его тоже.

В какой-то момент я встал, видя, как люди выходят из здания школы и подтягиваются из других строений и тоже припадают к остаткам тумана.

Что это было? Почему они все не пытались меня атаковать? Почему тела тут распадаются на этот белый туман, который такой вкусный, словно ты вдыхаешь истинное наслаждение, если бы наслаждение было туманом.

У меня не было в памяти ничего, с чем бы это можно было сравнить. Не мудрено, что все тут по этому так прутся. Цигма — то, что получается после распада тел в этом мире самоубийц. Вкусная, бодрящая, дающая силы штука. Опьяняющая, как водка с энергетиком, но, в отличие от них, не вредная.

И вдруг я почувствовал их страх — тех пятерых, у которых были ружья, и страх тех, кто выходил, выползал из школы, но они боялись уже эту пятёрку. И, не в силах впитать всё, что получилось от Оверсак, я пошёл внутрь. Теперь темнота не казалась для меня проблемой, потому что я был сыт Цигмой, чем бы оно ни являлось, и видел всё, возможно, даже излучал её.

Кабинет химии находился на втором этаже, он выходил окнами на фасад здания, а Ямамото так и лежал, приклеенный к столу. Держала его другая субстанция, более материальная, она словно дёготь воняла, и теперь я видел, как её нити держат тело Ямамото, словно тысячи тросов лилипутов держали Гулливера.

— Ямамото? — позвал я.

— Чего тебе? — мрачно отозвался он.

— Тебя сожрут, тут. И хоть ты враг, мне лично ты ничего плохого не сделал, — начал я.

— Чего тебе надо? — снова повторил он.

— Я призываю тебя стать моим союзником ТУТ. И поклясться мне в верности.

— Я не буду работать на русского, уж лучше смерть, — произнёс Ямомото.

— Нет, Ямамото, смерть ты уже прошёл. Теперь надо бороться за то, чтобы остаться собой в послесмертии.

— Кто ты? — еще раз спросил он.

— Тот, кого ты хотел убить. Медоед, — выдал я.

— Какие гарантии ты мне дашь, если я буду твоим союзником тут, в обмен на моё слово?

— Я гарантирую тебе, что если ты погибнешь второй раз, ты погибнешь в сражении, а не словно раб, которого сначала ощипают, как голубя, а потом заставят генерировать Цигму — это то, из чего тут всё живое состоит.

— Я согласен. Ты враг, но если мы умерли, значит, вражды больше нет. Клянусь перед лицом неба и земли, перед богами и буддами: служить господину моему Медоеду верно, не замышлять измены, не щадить жизни своей в бою, не вступать в сговор с врагами его. Если нарушу клятву сию — да падёт на