Ночной кофе - Ник Тарасов

— Я не за деньги, — сказал он тише. — Паш. Я не за деньги.

— Я знаю.

Он ждал, что я скажу ещё. Я смотрел на него и думал, что собирался сказать ему всё, с ресторана, с того, как он сел с той стороны стола, и слова у меня были готовы. Сейчас они не понадобились. Передо мной стоял человек, который искренне считал, что спас бы мой завод от меня, и которому Игорь дважды сказал при мне «ему расти надо», и он это услышал и рос.

— Иди, — сказал я.

— Паш.

— Иди, Дима.

Он собрал листы в стопку, выровнял её по краю, как выравнивал ведомости у меня в кабинете, и пошёл к двери. У двери остановился.

— А Оля? Она со мной говорить будет?

— Нет.

Он постоял и вышел, и дверь за собой прикрыл тихо.

Я стоял у станка и мёрз. Стоял и думал, что с предателем мне было бы легче. Предателя можно ненавидеть, вычеркнуть из списка, как Галя вычёркивала Лёшкину фамилию, и жить дальше с тем списком, который остался. Дима предателем не был. Он был дурак, который хотел кресло и верил, что в кресле у него получится лучше, чем у меня, и ему с сентября письмами подтверждали, что получится. Учил его я, пятнадцать лет, и выходит, научил и этому: сам так жил, верил на слово и не перемерял. Таких я встречал в армии: они брались за то, чего не умели, с полной уверенностью, что умеют, и больше всего вреда выходило там, где они старались. Ненавидеть такого было нечем. Он был брат Ольги, и он придёт на Настин день рождения через сколько-то лет, потому что Ольга его когда-нибудь пустит, и я буду сидеть за одним столом с ним и знать про четырнадцатое сентября. С предателем это кончилось бы на «иди». С этим надо было жить.

Семёныч вышел из каптёрки с чайником.

— Ушёл?

— Ушёл.

Он поставил чайник на верстак, воткнул в розетку и встал рядом со мной у станка. Листы я убрал обратно в файл. Семёныч подышал на руки, взял маслёнку и стал смазывать то, что уже смазал утром.

* * *

В среду я собрал всех у стола ОТК. Валя убрала с него коробку с калибрами и протёрла столешницу, как перед приёмкой. В ноябре я стоял на этом месте и говорил, что задержка на неделю, что металл будет, и те девятнадцать человек, что стояли сейчас, тогда тоже стояли, только их было тридцать восемь.

Я сказал всё. Что двадцать девятого суд и, скорее всего, введут наблюдение, что я остаюсь директором до лета, а потом конкурс с торгами, и завод закрывается. За декабрь я должен им всем, и сколько и когда отдам, я не знаю, и говорить «на неделе» не хочу, потому что уже говорил. До лета буду звонить всем, кого знаю, и устрою каждого, включая тех, кто ушёл в декабре, Лёшка уже у Кости, и Костя возьмёт ещё двоих. Работа на ручном участке будет, сколько найду, и за неё я заплачу вперёд, пока директор.

Говорил я минут десять. Никто не перебивал. Валя стояла с тряпкой, Гриша пришёл с проходной и встал в дверях, мужики с ручного участка держались кучей у верстака, Галя сидела на табурете с папкой на коленях и в мою сторону не смотрела.

Когда я закончил, стало слышно, как гудит трансформатор над щитком. Семёныч стоял у своего станка, в десяти шагах, и не подошёл. Он сказал оттуда:

— Серёга бы так и сказал.

Я ждал, что кто-нибудь спросит про декабрь, сколько именно, и я бы ответил, что не знаю, ещё раз.

— А с тобой-то что, Паш? — спросила Валя.

Одиннадцать лет она звала меня Павлом Сергеевичем. Спросила она так, как спрашивала про партию, которую я хотел подписать без обхода: без обиды, по делу.

— Я банкрот. Вера подала во вторник. Квартира остаётся. Дальше посмотрим.

— Работать где будешь?

— Не знаю. Руки есть.

Валя кивнула и положила тряпку на стол. Никто не пошёл к шкафчикам. Семёныч включил станок, шпиндель набрал обороты, и по звуку я понял, что заготовку он поставил ещё утром, до собрания, потому что знал, чем оно закончится. Мужики пошли к верстакам. Гриша вернулся на проходную. Галя встала, подошла к столу ОТК и положила передо мной список.

— На завтра кого выводим? — сказала она.

Я взял карандаш.

* * *

Вера написала в полночь. Я не спал, сидел на кухне с коломенскими чертежами, которые прислали в понедельник, и считал, что из них можно сделать на одном станке.

«Нашла. Севрюгин — двоюродный брат жены Штерна. А Штерн до 2019 года через кипрскую прокладку соучредитель „Машкомплект-Центра“. Это аффилированность, и это ваша защита от субсидиарки. Плюс состав по 196-й. Готовы?»

Я прочитал три раза. Севрюгин, которому я полгода звонил и который с телефона Игоря советовал мне слушать Игоря, и Штерн, который сидел у меня в кабинете пятнадцатого декабря и советовал вернуть центры, были одной семьёй ещё тогда, когда Игорь только предлагал мне лизинг.

Я написал: «А что будет с Димой?»

Ответ пришёл сразу, она не спала тоже.

«Как повезёт. Он может пойти свидетелем, а может соучастником. Решать ему, и решать надо было в сентябре».

Я положил телефон экраном вниз. Потом перевернул обратно, потому что так я клал его в декабре, и больше не хотел. Чертежи лежали на столе, три листа, и по одному из них можно было точить втулки на «16К20», если найти пруток. Я достал Галин список на завтра и написал напротив Семёныча: втулки, Коломна. Потом пошёл в прихожую, проверил, закрыта ли дверь, и постоял у тумбочки. Посмотрел туда где стоял в ту ночь стаканчик, улыбнулся. Потом вернулся на кухню и выключил свет.

Двадцать девятого января мы с Верой ехали той же электричкой, в семь двадцать, и сели на те же места у окна. Она опять спала с рюкзаком на коленях, а я опять не спал и смотрел на платформы. В портфеле лежал отзыв, который Вера писала две недели и дала мне прочитать в понедельник. Я прочитал два раза, понял половину и подписал, но подписал после того, как дочитал до конца, и эту