Прорыв - Константин Градов

К концу июня в ней будет одиннадцать листов, и в июле по ней в корпусе станут считать переходы батарей — не потому, что я кому-то её показал, а потому, что показал её Свиридов своим артиллеристам, а те своим.

Но об этом после.

* * *

Вечером я обошёл взятую линию.

Первым делом — не потери, а работа: к вечеру на ней уже стояли две перегородки в обоих ходах, бруствер был переложен в обратную сторону на трети длины, места гнёзд намечены, а Зотов выбрал позиции для машин так, чтобы они брали лощину продольно.

Третий пункт исполняется теперь без напоминания, и это единственное, чем я в тот день мог быть доволен.

Дощечки перевесили с плацдармов на взятую линию к ночи. Девятнадцать штук.

Двадцатая была новая, и на ней Тарабрин написал по моему приказанию три строки, которых накануне не существовало:

«Записку — эстафетой. Три бегуна. Восемнадцать минут».

Она была наша, и это стоило девятнадцати убитых и двадцати восьми раненых, из которых девять тяжело.

Германских убитых на ней осталось сорок с лишним; пленных взяли шестерых.

Раненых вывезли до света, и вывезли хорошо: дорога от взятой линии шла низом, по германскому ходу, и по ней носилки проходили не сгибаясь.

Это была первая наша эвакуация за месяц, при которой никого не убило по дороге.

Тяжёлых было девять. Двоих из них я знал в лицо и по имени: оба из сорока одного выздоравливающего, вернувшихся ко мне неделю назад после зимних ран.

Один сказал мне на носилках, что второй раз в тот же госпиталь возвращаться совестно.

Я ответил, что в третий раз мы его к себе всё равно возьмём, и он засмеялся, а потом попросил не писать домой, что тяжело.

Домой в таких случаях пишут, что ранен легко, и все это знают, включая тех, кому пишут.

Одиннадцать из девятнадцати убитых легли между половиной восьмого и девятью ноль пять, в тот самый час сорок пять минут, которого не было в расписании.

Я знаю это точно, потому что Михеев с полудня вёл счёт не только по фамилиям, но и по часам — я велел ему это утром, ещё до атаки, сам не понимая зачем.

Восемь — в первой линии, при взятии и в контратаках. Одиннадцать — в промежутке.

Против одиннадцати фамилий в его книжке стоит время: с 7:40 до 9:05.

Этот столбец я после переписал себе отдельно и носил в сумке до конца июня.

В четвёртом часу к нам пришли двадцать семь человек — всё, что осталось от команды Пятницкого.

Их привёл тот самый старший унтер, которому я третьего дня дал страницу про подноску.

Страница была при нём. Мятая, в четырёх сгибах, с бурым пятном в углу.

— Держал в руке, ваше высокоблагородие, как велено, — сказал он. — Вот только читать её было некогда.

— Прочли после?

— После прочли, — сказал он. — После она понятная.

Я велел их накормить и до следующего утра не ставить ни на какую работу.

Вечером старший унтер пришёл сам и попросил дать им дело.

— Люди сидят, ваше высокоблагородие. Сидеть им нынче хуже, чем копать.

Я дал им дело: разбирать германский блиндаж на взятой линии и перекладывать накат в четыре ряда вместо трёх.

Работали они до полуночи, молча и споро, и Ковтун после сказал мне, что таких работников он давно не видел, а я подумал, что видел — двадцать пятого мая на стыке, и что это одни и те же люди.

Тела наших сносили к воронке за поворотом, и по дороге туда я услышал разговор, который стоит записать.

Сидели трое: один из старых, двое из пополнения. Курили.

— А чего батарея-то молчала? — спрашивал молодой.

— Батарея, милый, шла, — отвечал старый. — Она шла к тебе на помощь почти одиннадцать часов.

— Одиннадцать? Да я за одиннадцать часов до Тамбова…

— До Тамбова ты за одиннадцать часов не дойдёшь, — сказал третий. — А до Тамбова, между прочим, дорога есть.

Помолчали.

— Вот у их, — сказал молодой с уважением, — у их, сказывают, моторы.

— Моторы, — согласился старый. — И у нас есть. Три штуки на армию, и все три возят генералов.

— А у нас чего?

— А у нас волы, — сказал старый спокойно. — Вол, милый, надёжнее мотора. Мотор станет — и стоит. А вол станет — так его хоть побить можно.

Молодой засмеялся, а старый — нет.

Я прошёл мимо, и они меня не заметили.

Хоронили в одиннадцатом часу, при двух фонарях.

Девятнадцать человек в одну воронку — не оттого, что так лучше, а оттого, что копать новую было нечем и некогда, а к утру их надо было убрать.

Сорока стоял у края и держал фуражку.

Молодых он в этот раз не отгонял и ничего им не рассказывал.

Он вообще за эти дни стал молчаливее, и я знал причину: из тех, кто пришёл с ним ещё с Нарочи, за две недели выбыло девять человек, и он их всех помнил не по фамилиям, а по случаям.

Когда закончили, он подошёл ко мне.

— Ваше высокоблагородие. А что, ежели бы батарея пришла вовремя?

Я мог ответить честно и мог ответить милосердно, и это был тот редкий случай, когда честно и было милосерднее.

— Одиннадцать из девятнадцати были бы живы.

Сорока помолчал.

— Вот и я так считал, — сказал он. — Только считать это, ваше высокоблагородие, надо вам, а не мне. Мне с этим счётом жить нельзя.

Он надел фуражку и пошёл к своим.

Приказ пришёл в одиннадцатом часу ночи, и был он такой, какого я ждал с полудня.

Узел на бугре, тот самый, который тридцать первого утром взял штабс-капитан Пятницкий и к полудню отдал, надлежит взять и удержать. Срок — трое суток.

Команда Пятницкого выведена в тыл на пополнение: из шестидесяти одного человека в ней осталось двадцать семь.

Работы на её участке передаются мне.

На втором чтении стало ясно: приказ я разбираю уже не как задачу, а как арифметику.

Узел стоит на перегибе. Проволока двумя рядами. Гарнизон — тридцать человек с двумя машинами. Днём его взять нельзя: он просматривается с германской второй позиции, и всякий, кто на нём сядет, получит то же, что получил Пятницкий.

Значит, брать