Иван Великий - Михаил Шерр

Есть слово поменьше, починок. Починок это всегда один двор на свежей росчисти, где пни ещё стоят в поле и их обходят сохой. Такой двор сидит на льготе: несколько лет с него не берут ничего, пока не станет на ноги.

И есть слово побольше, село. Село это узел. Там обязательно есть церковь и бывает, что даже не с одним священником, часто двор владельца или его приказчика, гумно, житницы, десяток дворов, а то и побольше. В селах заборы уже встречаются. К одному селу тянет полтора-два десятка деревень, разбросанных по лесу на несколько вёрст кругом.

Вот из этого страна и состоит. Не из городов и не из сёл, а из точек по одному или паре дворов, соединённых чаще всего тропами.

Земля вдоль клинской дороги шла вперемешку. Чёрная волость, то есть великокняжеская, где мужики сидят своим миром и старостой и платят прямо в казну. Боярские вотчины и монастырские сёла, и этих тут густо.

Помещиков не было. Их вообще ещё нет на свете, ни одного. Поместья начнут появляться через двадцать один год, когда я возьму Новгород и раздам конфискованные боярские земли служилым людям под условие службы. До этого дня земля бывает только своя или государева, и служилый человек кормится не с земли, а с кормления и с похода. И только-только появляются те, кому земля обещана.

Крепости тоже не было. Мужик еще волен. Рассчитался с хозяином и ушёл куда хочет. Делать это около осеннего Юрьева дня уже привыкли, но это пока обычай, а не закон: законом он станет через сорок лет, в Судебнике.

Я ехал и смотрел на людей, которые ещё не знают, что они скоро станут крепостными. И которых закрепостит, если считать по-честному, тот самый порядок, который я собираюсь строить.

Это я к чему? К тому, что ни один из этих двух вопросов сейчас не решается. Сейчас я еду в Тверь.

К третьему часу пути я устал ехать посреди своих.

В поезде едешь как в коробке. Впереди сторожа, сзади сторожа, справа Челяднин с делами, слева Ощера с расписанием станов. Люди на дороге сходят на обочину задолго и снимают шапки задолго, и до тебя доезжают уже одни спины.

Я распорядился Федору и Руно ехать со мной и решил опередить поезд на полверсты.

Это, конечно, нарушение всего сразу, и Ощера посмотрел мне в затылок так, что затылку стало неуютно. Но версту форы он мне уступил.

На повороте, у самого поля, стояла телега. Мужик ставил на неё снопы, а мальчишка лет девяти подавал снизу. Ни того, ни другого никто не предупредил, а колокольчиков у нас на конях нет.

Мужик оглянулся, увидел трех конных и снял шапку. Но снял он её как снимают перед проезжим человеком, а не как перед князем. Разница есть, и она вся в спине.

— Бог в помощь, — сказал я.

— Спаси Бог, — ответил он и вернулся к снопам.

Я стоял и смотрел, как он работает. Он поработал ещё немного, потом понял, что мы не уезжаем, и опять обернулся.

— Далече ль до стану? — спросил я.

— До Чёрной Грязи-то? Верст семь. — Он оглядел моего коня, потом меня, потом опять коня. — А вы, гости, чьи будете?

— Московские.

— То видно, что московские. — Он сказал это без всякого почтения, просто отметил очевидное, и повернулся к телеге. — Нынче тут почти все московские.

Мальчишка подал ему сноп. Мужик поставил его, притоптал и сказал в сторону, ни к кому:

— Понаехали.

— А что так? — спросил я.

Тут он всё-таки на меня посмотрел как следует. Видно, услышал в голосе не то, что ждал. Но переменить уже ничего не мог, а главное, ему было обидно и хотелось сказать.

— А то, — сказал он. — Князь едет, молодой. В Тверь ему надо. Ну и надо, дай Бог здоровья. Токмо у нас со вчерашнего дни две подводы взяли и мерина моего взяли, а он у меня один был. Ты снопы чем возить будешь, коли мерина взяли? Вот я тебя спрашиваю.

— Не знаю, — сказал я честно.

— И я не знаю. Бабой вожу, — он мотнул головой куда-то за телегу, где и правда стояла баба у постромок, и я до этой секунды принимал её за часть телеги. — Стану ждать до Успенья, так рожь осыплется. А осыплется, так чего я на семена положу?

— Много ль ржи-то нынче?

— Рожь нынче добрая. — Он сказал это уже другим голосом, и голос был у него хороший. — Сам-третей точно будет. Где и лучше.

Сам-третей. Он это выговорил как хорошую новость, потому что это и была хорошая новость.

Тут по дороге за нами показался поезд. Сначала пыль, потом сторожа, потом всё остальное, и всего этого было полверсты в длину.

Я смотрел не на дорогу. Я смотрел на мужика.

Он повернул голову, увидел, посчитал глазами поезд, потом посмотрел на меня. И у него появилось очень характерное выражение лица.

Я видел такие лица. Один раз, в сорок четвёртом, в Румынии, у человека, который на моих глазах понял, во что он сейчас вляпался. А потом когда начал сам преподавать.

Мужик опустился на колени прямо в стерню, и мальчишку дёрнул за рубаху вниз, и он сел рядом, ничего не понимая.

— Встань, — сказал я.

Он не встал и только сказал глядя в землю:

— Овдоким я, Овдоким Хромой, государь. Митрополичьи мы, кобылинского села.

Он назвал имя и хозяина, потому что так положено называться перед тем, как тебя начнут наказывать, и хотел, чтобы наказывали по правилам.

— Встань, Овдоким, — сказал я. — Мерина тебе вернут вечером.

Овдоким с колен не поднялся, пока поезд не прошёл весь. Я оборачивался дважды. Он стоял и смотрел вслед.

Мерина ему вернули. Челяднин распорядился, не моргнув и не спросив зачем, а Ощера всю следующую версту ехал рядом и молчал так, что молчание было слышно. Челядину я кстати тут же распорядился запретить забирать у мужиков рабочую скотину.

Между Чёрной Грязью и следующим станом дорога прошла мимо пустоши.

Их за день было несколько. Эта лежала у самой дороги, и я велел остановиться.

Пустошь узнаётся сразу, если