Благотворительница - Наталья Шнейдер

Пока я, ошалело моргая, пыталась это переварить, на свет явился еще один короб, а священник разделил стопку платков пополам. Он явно заметил мое замешательство и улыбнулся.

— Писание говорит: «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Вышнего — врачевание».

— Сейчас принесу известь, — сказала я, отчаянно соображая, с чего это меня здесь именуют врачом.

Впрочем, священник быстро развеял мои заблуждения, напомнив заодно, что гордыня считается смертным грехом не просто так.

— В холерные годы московский владыка Филарет духовенству писал, чтобы народ удостоверять: болезнь есть, болезнь опасна и заразительна. Чтобы предосторожностям начальства повиноваться послушливо и верно. Чтобы сомневающимся читать ведомости и вразумлять их не бунтовать против врачей. — Он воздел палец. — А врачи говорят про охлоренную известь против миазмов: я сегодня с утра не поленился заехать к Григорию Ивановичу и полную инструкцию от него получил, и даже в книги, которые он мне показал, заглянул. Ему, конечно, уже доложили, что в приюте не холера, но вместе мы решили, что не следует искушать Господа требованием чуда там, где достаточно обычной человеческой предосторожности. — Он снова изменил голос так, будто проповедовал с амвона. — Кто по упрямству нарушит предосторожности и внесет заразу к ближним, тот согрешит не только против повиновения начальству, но и против любви к ближнему.

— Сейчас принесу, — повторила я.

Обходя дом, чтобы взять из мешка под окном спальни немного хлорки, я думала, что у отца Павла можно многому поучиться. Мне бы в голову не пришло превратить грязную бочку в нравственный вопрос, вылитые где попало нечистоты — в возможный грех против соседского ребенка, а кипяченую воду — из моей странной прихоти в форму милосердия, хоть и скучную и требующую дров.

Надо будет осторожно поговорить с отцом Павлом насчет распоряжений губернатора о воде. Слово пастыря может значить куда больше, чем отряд Росгвардии… в смысле солдат внутренней стражи.

Когда я вернулась с разведенным раствором хлорки, дамы уже покинули комнату, а священник успел расставить на столе все необходимое.

— Не ожидала, отец Павел, — не удержалась я.

Он с усмешкой опустил часть платков в раствор.

— Что священник знает, зачем нужна охлоренная известь?

— Скорее — что сочтет ее уместной рядом со Святыми Дарами.

Усмешка исчезла, взгляд стал строже.

— Святые Тайны — святыня. Человеческая грязь их замарать не может, но и коснувшись их, сама святыней не становится. Лжица касается больных губ, слюны, немощи. Это не Таинство. Это наша плоть, слабая и нечистая.

Он отжал как следует платки, положил рядом сухие.

— После каждого ребенка — влажным платом оботру лжицу, сухим сниму влагу. Губы ребенку — отдельным чистым. Все платы сразу в щелок. — Он едва заметно улыбнулся. — В конце концов, если младенец срыгнет на плат, никому не придет в голову говорить, что плат освящен, поэтому и стирать его не надо. Так и здесь.

Была бы моя воля, я бы его расцеловала. Но не поймут.

— Спасибо вам, отче.

Он снова улыбнулся в бороду.

— Матушка велела взять больше платов, — добавил он. — Сказала: иначе Анна Викторовна сгрызет собственные перчатки, и мою совесть заодно.

Я кашлянула.

— Матушка преувеличивает.

— Разумеется. Но я все же решил, что запас карман не тянет.

Он помолчал.

— Я бы хотел, чтобы вы нанесли мне визит, Анна Викторовна.

— Духовнику или Павлу Покровскому?

— Есть разница?

— Если я поеду к духовнику — я постараюсь быть честной. Если к Павлу Покровскому — осторожной. Выбирайте сами, батюшка.

— Возраст у меня уже не тот, чтобы разбираться на части. — Он посерьезнел. — Священник не снимает сана, когда говорит с мирянином о делах насущных. А человек не перестает быть человеком, когда надевает епитрахиль. Я не стану требовать от вас исповеди в гостиной. Но и делать вид, будто мне достаточно разговора о приюте и милосердии, не обещаю.

— Я вас услышала, отче, — кивнула я.

— Вот и славно.

Я вышла в коридор, оставив отцу Павлу кабинет экономки, временно превращенный в исповедальню. Снаружи уже начали собираться дети: старшие держали за руки младших. Девочки шушукались, мальчишки норовили затеять толкотню. Нормальные, живые дети, которые не смогут долго стоять по стойке смирно. Сидеть тоже.

После того как детей рассадили по лавкам в «актовом зале», которым служило помещение рядом с кабинетом смотрительницы, учительница раскрыла молитвослов.

— Господу помолимся.

— А вы, мальцы, в это время припоминайте, чем согрешить успели, — добавил Игнат. — Однако лишнего не выдумывайте и чужого не приплетайте.

Мальчишка, сидевший неподалеку, нахмурился так сосредоточенно, будто собирался выдать священнику целую ведомость о проделанных безобразиях.

Мне, пожалуй, тоже до завтрашнего дня стоит подумать о своих прегрешениях. Каяться я не собиралась, но и забывать обещания отца Павла за мной наблюдать тоже не следовало. А у меня по-прежнему не было внятного объяснения — правда не в счет.

Но у меня будет время подумать об этом потом, а пока больным детям все еще нужна была забота.

Через какое-то время в комнату девочек вошел отец Павел. Следом внесли таз со щелоком, уже наполовину заполненный использованными платами. Скоро их прибавится, и я невольно подумала, что у предусмотрительности матушки Покровской есть и обратная сторона. Дрова для кипячения, полоскание, сушка — и много-много ручного труда.

Как-то так у меня выходило, что духовное и высокое, вроде милосердия, вечно упиралось в низменные практичные вещи.

Вернувшись в комнату экономки, отец Павел бережно собрал в узел Святые Дары, достал из сумки мешок, пропитанный не то воском, не то какой-то мастикой, и сложил туда отжатые от щелока использованные платы. Сел на лавку, на мгновение прикрыв глаза.

У меня завертелась в голове мысль поговорить с ним о воде и о распоряжении губернатора, но я прогнала ее. Человек, только что исповедовавший и причастивший половину приюта, имел право не выслушивать прямо сию минуту мои соображения про водовозов. Судя по тому, что я видела сегодня, народ недоволен, но не настолько, чтобы взбунтоваться. Подождет один день.

После того, как священник удалился, смотрительница робко сказала:

— Прошу прощения, милостивые государыни, раз уж вы были так добры, что намереваетесь помочь с дровами, осмелюсь сообщить… — Она замялась, явно собираясь с духом. — Еще раз прошу меня простить, но и мыло расходуется с двойной скоростью. И вода. Водовоз обнаглел, сегодня вместо копейки за ведро потребовал с меня одиннадцать копеек за десятиведерную бочку. Сказал, губернатор заставил всех бочки мыть да курением каким-то окуривать. А за