Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Диктор тем временем рассказывал без эмоций и пристрастия историю о том, как, по словам пленного старшего ефрейтора одиннадцатой роты сто семьдесят восьмого пехотного полка семьдесят шестой пехотной дивизии Вильгельма Крайза, свои же на привале пристрелили выстрелом в затылок, как бешеную собаку, обер-лейтенанта Лилиенталя, который жестоко обращался с солдатами.

На лицах слушателей была хмурая решимость. Торжества и ликования никаких не было и в помине, но Коля и Вова коротко кивнули одновременно. Правильно, мол, стреляйте друг друга сами, паскуды. Нам патронов меньше тратить.

— В последний час! — после паузы, заполненной хрустом и шипением в эфире, продолжил Левитан. Так обычно обозначалась в сводке отбивка о самых свежих событиях. И сейчас голос его зазвенел. — Внимание, товарищи! Получены новые сведения с Елецкого направления!

В зале стало невероятно тихо, так, что было слышно, как судорожно кашлял кто-то через две палаты дальше по коридору.

— Части группы Костенко-Ершакова, преодолев с боями пятьдесят километров, перерезали главную коммуникацию врага, дорогу Ливны — Елец. Войска третьей армии под командованием Якова Григорьевича Крейзера и тринадцатой армии под командованием Авксентия Михайловича Городнянского выходят на рубеж реки Олым. Первый гвардейский корпус Павла Алексеевича Белова, действуя на смежном направлении, начал рейд по тылам противника.

Я слушал, представляя места, о которых говорил едва ли не с восторгом диктор, очень примерно. Елец — где-то западнее, за Липецком. Что такое Ливны и Олым, не знали ни одна из памятей. Говорил же себе: возьми атлас, освежи в памяти! Вдруг что-то из школьной программы вспомнится хотя бы по названиям, что-то из истории, что сможет помочь хоть как-то изменить ход этой войны. Но всё время оказывалось как-то не до атласов. А если до них и доходили руки, то это были атласы топографической анатомии человека Дьяконова или Курс нормальной анатомии человека профессора Зернова.

— Полностью разгромлены сорок пятая пехотная дивизия генерала Матернера и девяносто пятая пехотная дивизия генерала Зикст фон Армина! — я впервые слышал обычно куда более сдержанного Левитана таким. — Оперативная группа Костенко закрепилась на достигнутых рубежах и готова ударить во фланг танковой армии Гудериана! Части гитлеровцев находятся в кольце окружения, товарищи! Елец освобождён! Наступление на Москву с юга полностью сорвано!

То, что началось в зале, словами не описать. Объятия, слёзы и поцелуи, крики «Ура!» и «Да здравствует Красная Армия!». Дети, весь хор до единого, не дождавшись команд от рыдавшей от счастья Фиры Ройзман, повернулись к портрету товарища Сталина, вскидывая разом ладошки в пионерском салюте. И от этого общиекрик и плач только усилились.

Я смотрел на такие одинаковые слёзы счастья на таких непохожих лицах: молодых, старых, морщинистых, бритых и усатых, со шрамами или с помадой на губах, понимая, что вот именно это и было тем самым «весь советский народ в едином порыве». И во фразе этой не было ни сарказма, ни издёвки, таких привычных в моё подлое время. И совершенно естественны и понятны были каждому эти слёзы, что в глазах старого чекиста в старомодном сером костюме, что октябрёнка, гордо застывшего, салютуя товарищу Сталину, что военврача третьего ранга в зелёном платье.

А ещё подумалось вдруг, что, пожалуй, и не стоило смотреть больше атласы. Потому что эту историю начали писать по-другому. И я был до безобразия счастлив тому, что сам оказался причастен к этому.

Метель, вывшая весь день, к ночи выдохлась, и над Тамбовом повисла звонкая до боли в ушах тишина, какая бывает только после большого снегопада. Снег скрипел под валенками, звёзды усыпали небо, будто кто-то уронил сахарницу с сахарным песком на иссиня-чёрное покрывало, отделявшее Землю от остальной Вселенной. Оксана шла рядом, держась за мою руку, и молчала. Молчал и я. Потому что казалось, будто в разговорах не было никакого смысла. Эта ночь, песня снега под ногами, звёзды и она рядом — всё это было как-то даже глупо и страшно нарушать лишними словами. Где-то там, на западе, наши войска гнали фашистов прочь от Ельца. Москва была спасена. Пусть хотя бы с юга и не на сто процентов, но об этом не хотелось не то, что говорить, а даже думать.

Дома мы стряхнули снег с валенок на крылечке специально стоящим тут веником, который жена почему-то называла странным словом «голик», зашли в прихожую. Я помог ей снять шинель, повесил обе на гвозди, в очередной раз напоминая себе, что на стене не помешала бы хоть сколько-нибудь приличная вешалка, и мы прошли на кухню. Загудел керогаз под чайником, бросила пару невесомых хлопьев копоти на стекло зажжённая мной керосинка. Я сел на табурет, вытянув ноги.

— Вань, — тихо проговорила Оксана, заводя патефон. — Можно я спрошу?

— Спрашивай, — кивнул я.

— Как ты думаешь, надолго это? — негромко прозвучало возле самого уха в то время, как с пластинки в который раз пели про парк Чаир, в котором снова распускались розы. — Только, вроде, всё наладилось: школа эта, госпиталь, дом. Друзья. А потом? Придёт приказ — и тебя в Москву, меня куда-нибудь за Урал, если повезёт… Или наоборот.

Я посмотрел ей в глаза. Пламя керосинки будто плыло в них, как звёзды сквозь ночь и бесконечный космос, о котором пока никто не знал и не задумывался. Серые озёра отражали тёплый свет, но сами светились опасением.

— Мать, — начал я, — ну вот ты сама подумай. Ну, разлучат они нас, отправят куда-нибудь в разные места. И что? Кто от этого выиграет?

— Логика у тебя, как у трактора, Николин, — буркнула она. — В армии никто не играет и не выигрывает. В армии есть приказ.

— Так то в армии, — я поднял бровь. — Мы с тобой — не просто так военврачи. Мы — сработанная бригада, это если вынести за скобки то, что мы ещё и муж и жена.

— Я те, чёрт красивый, вынесу! Я вот те поднесу сейчас, сверну нос-то на сторону! — взвилась она тут же. На то и был расчёт.

— Вот, — поднял руки я. — Супротив такой кипучей энергии им не сдюжить!

— Сдюжить, Вань, — она остыла мгновенно, так, что я даже удивился. — Им — сдюжить. И тем, кто будет приказ отдавать, плевать три кучи на то, что кто-то где-то кому-то жена. Тут, муж дорогой, увы, иные категории работают.

Никогда, наверное, я не привыкну к её этой способности так быстро менять маски. Только что была базарной бабой — а теперь уже преподаватель философии или права.

— Те же самые категории, — перебил я уверенно, хотя на