Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в простыню рядом с лицом Алисы. Её личико под кислородной маской было серым, и я молился всем богам, которых не существовало, чтобы анестезия держала её в глубоком сне, чтобы она не чувствовала, как какой‑то сумасшедший дядька лежит на ней и штопает её изнутри.

— Аркадий Петрович, — прохрипел я на двадцатой минуте. — Как давление?

— Держим. Еле‑еле, но держим, — голос анестезиолога звучал мрачно. — Но, Ким… тебе плохо. У тебя идёт пена изо рта. Тебе нужен наркоз.

— Дайте мне наркоз, и я расслаблю левую руку, — прошипел я сквозь зубы, накладывая очередной шов. Нить ложилась идеально, краешек к краешку, без малейшего натяжения. — А если я расслаблю руку, артерия сорвётся. Так что заткнитесь и вливайте эритроцитарную массу. Быстрее!

Мониторы пищали. Времени не существовало. Был только пульсирующий сосуд, моя мёртвая хватка и правая рука, творившая чудеса, пока остальное тело разваливалось на куски. Я чувствовал, как старею буквально на глазах: кожа на лице стягивалась, становилась сухой, как пергамент, суставы правой руки, стабилизированные Системой, трещали под нагрузкой. Но я шил. Стежок за стежком. Выворачивая сосуд, сшивая его «конец в конец», потому что иначе было не стянуть края.

Лёха стоял рядом, и краем глаза я замечал, как по его щекам катятся слёзы, смешиваясь с потом. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий ординатор плакал, как ребёнок, но руки его не дрожали. Он держал лампу так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

— Молодец, Лёха, — выдохнул я, связывая последний узел. — Идеальный свет.

— Саша… — его голос был сдавленным. — Саша, ты живой?

— Анастомоз наложен, — я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил хватку левой руки. Каменные пальцы разжались, и кровь устремилась по восстановленному руслу. Никакого подтекания. Швы держали. Артерия пульсировала, наполняя печень живой, алой кровью. Мониторы девочки радостно запищали, выравнивая пульс и давление.

Я сделал это. Сшил артерию, лёжа на пациенте, со сломанной ногой, одной рукой пережимая сосуд, а другой творя почти невозможное.

— Ушиваем, — тихо сказала Лиза. Её голос дрожал, но руки по‑прежнему уверенно вязали узлы на фасции. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог разобрать сквозь застилающие глаза красные пятна. Это был не просто страх. Это была какая‑то дикая, первобытная гордость. Взгляд женщины, которая видит, как её мужчина — пусть старый, седой, со сломанной ногой — только что победил смерть голыми руками.

Я попытался откинуться назад, перенести вес на левое бедро, и тут же поскользнулся в луже собственной крови. Правая нога дёрнулась, и темнота ударила под рёбра.

— Всё, Саша, мы закончили, — Лиза бросилась ко мне, обхватывая за плечи. — Девочки стабильны. Давай укладывать тебя…

Я хотел что‑то ответить. Что‑то язвительное про то, что всегда мечтал поработать в качестве трупного жгута, или про то, что Лёха задержал мне зарплату за этот подвиг. Но слова не шли. Гортань перехватило. Мир вокруг начал терять контрасты, превращаясь в размытое акварельное пятно. Аппараты в операционной гудели всё глуше. Система в голове, истощённая до предела, выбросила последнее сообщение:

«КРИТИЧЕСКОЕ ИСТОЩЕНИЕ НОСИТЕЛЯ. ПЕРЕХОД В РЕЖИМ ГЛУБОКОГО СНА. НАЛОГ ЗА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ: 8 МЕСЯЦЕВ БИОЛОГИЧЕСКОГО ВОЗРАСТА».

Восемь месяцев. Теперь мне сорок восемь. Или пятьдесят. К чёрту математику.

Я отключился. Просто вырубился прямо на окровавленном полу операционной, между столами, на которых лежали две спасённые маленькие жизни. Последнее, что я услышал, был отчаянный крик Лизы, зовущей реаниматологов, и тихий, придушенный всхлип Лёхи. А потом — тьма. Тёплая, ласковая, безболезненная тьма.

Сознание возвращалось рывками, как плохо настроенный радиоприёмник. Сначала появились звуки: равномерный, успокаивающий писк кардиомонитора, шорох простыней, чей‑то тихий, приглушённый голос у двери. Потом запахи: антисептик, хлорка и очень слабый, но родной аромат вишнёвых пирожков. Света.

Я попытался открыть глаза. Веки весили примерно по тонне каждое и будто были склеены суперклеем. Но я всегда был упрямым. Мне нравилось сопротивляться.

Разлепив один глаз, я уставился в белый потолок палаты интенсивной терапии. На первый взгляд, я был жив. По крайней мере, мне не светили лампы в морге, а это уже хороший знак.

— Очнулся, хирург? — прогремел знакомый голос.

Я повернул голову — резкая, тупая боль прострелила шею, но я стиснул зубы. У моей кровати сидел Морозов. Игорь Андреевич Морозов, человек‑тень, главный внештатный консультант Росздравнадзора, а по совместительству — единственный человек в этом городе, который знал о Системе и «Векторе‑7» больше, чем я сам. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил. Прямо в палате реанимации. Он вообще любил нарушать правила.

— Морозов, — мой голос был похож на скрежет наждачной бумаги по ржавому железу. — Если Дмитрий Борисович увидит тебя с сигаретой, у него случится инфаркт.

— Дмитрия Борисовича сейчас волнуют другие вещи, — Морозов затянулся и выпустил струйку сизого дыма к потолку. — Например, как отбиться от прокуратуры, которую натравил отец этих сиамских близняшек. Он хотел засудить клинику, но, когда девочки выжили, просто купил отделение. Теперь у нас новая мебель и аппарат МРТ за полмиллиона долларов. Забавный мир.

Я попытался пошевелиться. Тело казалось чужим, налитым свинцом, но главное — я чувствовал тяжесть в правой ноге. Очень сильную, горячую, обездвиживающую тяжесть.

— Гипс? — хрипло спросил я.

— Аппарат Илизарова и жесткий ортез, — кивнул Морозов, раздавливая окурок в стакане с остатками компота Светы. — Открытый перелом правой большеберцовой кости со смещением. Твои коллеги, Лиза и твой плюшевый ординатор, шили тебя сами, прямо в оперблоке. Говорят, ты вёл себя как бешеный бык. Кусался и матерился на иврите. Я и не знал, что ты знаешь иврит.

— Я хирург. Мы знаем все ругательства на языках, на которых писались медицинские трактаты, — я попытался усмехнуться, но губы лишь дёрнулись. — Морозов, какого чёрта ты тут делаешь? Пришёл проверить, не помер ли я?

Морозов наклонился вперёд. Его глаза, обычно холодные, как два куска льда, сейчас смотрели на меня с каким-то странным, напряжённым вниманием. Он медленно сдёрнул простыню, укрывавшую мою правую ногу.

Я опустил взгляд и замер. Нога от стопы до колена была замотана в плотные бинты и жесткий ортез, сквозь специальные окна которого я видел свою кожу. Вернее, то, что от неё осталось. Кожа была чёрной. Не загорелой — абсолютно, угольно-чёрной, как асфальт. Как моя левая рука. Проклятие распространялось. Та энергия, которую я вкачал в ноги, сожгла ткани правой ноги.

— Красиво, да? — тихо сказал Морозов. — Мои люди видели, как ты шёл в «Вектор-7», Ким. И как сегодня влетел в оперблок на