Последний император. Книга 2 - Максим Черный

Он взял чистый лист бумаги и написал на нём: «1897. План». Затем придвинул к себе папку с надписью «Третий год» и открыл её. Первые строчки уже были готовы: закончить Красноярский завод, спустить на воду первую подводную лодку, строительство моторного завода, заложить первые броненосцы новой серии, отправить агентов в Японию, ускорить переселение в Сибирь, открыть технические училища при всех крупных заводах, начать электрификацию Петербурга, подготовить проект аграрного уложения для рассмотрения в Государственном совете. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один список.

За окнами, в темноте декабрьской ночи, повалил густой снег. Кирилл, подойдя к окну, некоторое время смотрел, как он ложится на замёрзшую Неву, на крыши, на мостовые. Потом вернулся к столу, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Третий год начинался сегодня. И он был готов к нему.

Идея пришла к нему не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех коротких, почти бессонных размышлений, которые он позволял себе поздними вечерами, когда дворец затихал и единственным звуком, доносившимся до его ушей, был треск дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Он думал о масштабах того, что затеял. Три станкостроительных завода: в Москве, Перми и Красноярске. Автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Лесная фабрика и будущий мебельный цех в Архангельске. Консервные заводы в Тамбове и на Кубани. Авиационный завод в Воронеже. Верфь на Мурмане. Военная академия на Урале. Будущий моторнфй завод. И это не считая множества более мелких предприятий, которые уже строились или должны были строиться в ближайшие годы. Каждому из них требовались рабочие руки. Тысячи, десятки тысяч рук. И эти люди должны были где-то жить.

Сейчас, в конце 1896 года, большинство рабочих на новых заводах ютились в бараках: длинных, холодных, наскоро сколоченных сараях, где на нарах вповалку спали по сорок-пятьдесят человек. Не было ни отдельных комнат, ни нормальных печей, ни уборных. В таких условиях люди болели, мёрзли, пили от тоски и безнадёжности. Это было не только жестоко, это было глупо с точки зрения хозяина большого дела. Рабочий, который не выспался, который простудился, который думает не о станке, а о том, как бы согреться, работает вполсилы. Рабочий, у которого нет своего угла нет и стимула держаться за место. Текучка на некоторых заводах достигала трети состава за год. Люди приходили, работали месяц, два, спивались и уходили искать счастья в другом месте. А на смену им приходили такие же неприкаянные. Эту проблему нужно было решать, и решать быстро.

Он вызвал к себе Витте, министра внутренних дел Горемыкина и обер-прокурора Синода Победоносцева, странное, на первый взгляд, сочетание, но у Кирилла были на то свои причины. Когда все трое расселись в кабинете, он без предисловий развернул перед ними лист ватмана, на котором за прошедшую ночь собственноручно начертил план здания. Это был не дворец и не особняк. Это был дом, простой, как кирпич, и столь же необходимый.

— Господа, — начал он, — я собрал вас, чтобы обсудить вопрос жилья. Вы знаете, что у нас строится много заводов. Вы знаете, что на эти заводы со всей России стекаются люди. Я хочу, чтобы эти люди жили не в бараках, как скоты, а в нормальных домах. Но денег у казны на постройку дворцов для рабочих нет и не будет. Поэтому я придумал вот что.

Он указал на чертёж. Дом был трёхэтажным, с четырьмя подъездами, и каждый подъезд вёл на лестничную клетку, с которой открывались двери в четыре квартиры на этаже. Всего, таким образом, дом вмещал сорок восемь квартир. Планировка каждой была до предела простой: большая комната в двадцать метров, кухня в восемь метров, кладовка в четыре метра и небольшой тамбур. Всё вместе было около тридцати четырёх квадратных метров, плюс-минус перегородки. Никаких лифтов, никаких парадных лестниц, никаких украшений. Стены просто кирпич, перекрытия были деревянные балки, крыша из железа. Отопление печное, с дымоходами, выведенными в общие стояки.

— Почему три этажа? — продолжал он. — Потому что это максимальная высота, при которой ещё не нужен лифт (массовое производство которых начнется только после 40-х годов), а подниматься пешком посильно и старику, и ребёнку. Почему четыре подъезда и четыре квартиры на этаже? Потому что это даёт сорок восемь квартир на дом, а шесть таких домов это уже почти триста семей. Почему одна комната? Потому что рабочему, который только что приехал из деревни, не нужны хоромы. Ему нужна крыша над головой, тёплый угол, место для сна и еды. Если он захочет большего, то пусть заработает и построит себе дом побольше. А мы дадим ему старт. Квартиры будут государственными, сдаваться внаём по твёрдой цене не выше пяти рублей в месяц. Это меньше, чем он сейчас платит за койку в бараке.

Горемыкин, который по своей должности отвечал за порядок в городах, задумчиво разглядывал чертёж. Видно было, что он прикидывает не столько стоимость, сколько последствия.

— Ваше Величество, — осторожно произнёс он, — затея благая, спору нет. Но где мы найдём столько строителей? Артели, которые сейчас работают на казённых стройках, и без того перегружены. А если нанимать частных подрядчиков, стоимость каждого дома взлетит вдвое против вашей сметы.

Кирилл ответил не сразу. Он знал, что этот вопрос возникнет, и подготовил ответ, который, как он ожидал, вызовет у Горемыкина меньше всего энтузиазма.

— Строить будут заключённые, Иван Логгинович. Те самые, которых мы сейчас содержим в острогах за казённый счёт и которые не приносят государству ровным счётом ничего, кроме расходов. Я уже говорил об этом Витте, когда мы обсуждали строительство Транссиба. Принцип тот же: преступник должен отрабатывать свой долг перед обществом не сидением в камере, а трудом. Мы создадим трудовые лагеря при каждой крупной стройке. Заключённых будут охранять солдаты регулярной армии, именно те, кто сейчас прохлаждается в гарнизонах, ожидая войны, которая неизвестно когда начнётся. Пусть служат делу, а не скучают в казармах.

Горемыкин поморщился, но Победоносцев, к удивлению Кирилла, одобрительно кивнул. Константин Петрович, при всей своей консервативности, был человеком жёстких взглядов и считал, что наказание должно быть наказанием, а не казённым иждивением.

— Идея трудовых лагерей не нова, — заметил он своим сухим, бесстрастным голосом. — Ещё Пётр Алексеевич гонял каторжников на стройки. Вопрос в дисциплине и в том, чтобы солдаты действительно охраняли,