Ночной кофе - Ник Тарасов

— Это что?

Он постучал ногтем по экрану. На экране серела папка, рядом коробка с печатью, а сбоку лежала загогулина с дугой, похожая на кастет.

— Микрометр.

— Что?

— Прибор. Толщину мерить.

Я достал. Пристав взял, крутанул барабан, трещотка затрещала у него в пальцах, и он дёрнул рукой, как от осы. Потом разглядел гравировку и прочитал вслух:

— Зорин С.

— Отец. Он токарем был.

Пристав щёлкнул трещоткой ещё раз, уже нарочно, и вернул.

— Зачем он вам тут?

— Так вышло.

Он махнул: проходите. Вера стояла у лифтов и ничего не спросила. Микрометр я сунул в карман пальто.

Зал был на четвёртом этаже. Коридор тянулся вдоль окон, двери одинаковые, и под каждой толпились люди. Я почему-то думал, что тут будет как в поликлинике: сидят, злятся, спрашивают, кто крайний. Здесь никто не злился. Стояли вдоль стен, вполголоса говорили по телефону, пили кофе из бумажных стаканов. Многие катили за собой чемоданы на колёсиках, и я долго гадал, куда им всем ехать после суда. Один такой чемодан открыли прямо на подоконнике, и в нём лежали папки, поставленные торцом, как у нас в архиве стоят чертежи. Женщина в очках доставала из него том за томом и складывала на подоконник, и я понял, что она здесь работает, что это её цех, а я в её цехе как Толик Ерёмин в моём: хожу и трогаю всё руками.

На двери нашего зала висел лист: заседание по делу такому-то переносится. Я прочитал номер и испугался, Вера прочитала следом и сказала: «Не наше». Мы встали у стены. Она открыла карточку дела в телефоне и перечитала ещё раз.

Штерна я увидел издалека. Он шёл от лифтов в пальто, с кожаной папкой, и говорил по телефону. Заметил меня, договорил, убрал телефон и подошёл. Поздоровался за руку.

— Павел Сергеевич. Вы зачем приехали? Я же всё сделаю. Вам даже в зале сидеть не обязательно, я Игорю Валентиновичу объяснял.

— Это Вера Викторовна, — сказал я. — Мой представитель.

Он посмотрел на Веру, потом на её рюкзак.

— Представитель?

Вера достала из файла лист и протянула ему.

— Распоряжение об отзыве вашей доверенности. От вчерашнего числа. Это ваша копия. Скан я вчера вечером подала в дело электронно, оригинал приобщу в заседании. Там же новая доверенность и ходатайство об отложении.

Штерн взял лист и прочитал. Лицо у него не изменилось. Он дочитал до печати, перевернул, посмотрел на оборот, сложил лист вдвое и убрал в свою папку.

— Понятно, — сказал он. — Одну минуту.

Отошёл к окну и стал звонить. Говорил недолго, я слышал только «да» и «уже». Вернулся и встал у другого подоконника, через две двери от нас.

— Теперь он будет от «Промлизинга», — сказала Вера. — У них заявление о вступлении в дело уже лежит, я вчера видела. Так что он никуда не ушёл. Просто перешёл на свою сторону.

— Он с начала там был.

— Теперь это будет в протоколе.

Секретарь позвала нас в одиннадцать сорок. Зал был маленький, с высоким столом впереди и двумя столами по бокам, как показывают в кино, только без людей на скамейках. Судья оказалась женщиной моих лет, с короткой стрижкой, и не подняла головы, пока мы рассаживались. Вера села за левый стол и показала мне на стул рядом. Штерн сел за правый.

Судья назвала дело и спросила, кто явился. Вера встала: представитель должника по доверенности от двадцать девятого декабря. Штерн встал: представитель «Промлизинга», кредитора, заявившего о вступлении в дело.

— Полномочия Штерна от должника отозваны, — сказала Вера. — Распоряжение и доверенность поданы вчера электронно, оригиналы прошу приобщить.

Судья полистала.

— Вижу. Зорин Павел Сергеевич здесь?

— Здесь, — сказал я и не понял, надо ли вставать.

— Встаньте. Вы директор общества?

— Да.

— Полномочия представителя подтверждаете?

— Подтверждаю.

Слово вышло громче, чем нужно, и я услышал его со стороны, как слышишь себя по громкой связи. Судья сделала пометку. Я сел. Вера под столом коротко тронула мой рукав, и я понял, что больше от меня ничего не нужно.

Я сидел и думал, что за два месяца это первое, что я сказал вслух за свой завод, при чужих, под протокол. В ноябре я говорил Игорю «спасибо», в декабре Штерну «хорошо», Диме «пришли копию», Севрюгину «хоть что-то», и всё это были слова человека, который просит. Здесь было другое слово. Оно ничего не спасало и ничего не меняло, судья записала его и пошла дальше, но оно было моё, и завод в нём был мой, и я его произнёс.

Дальше говорила Вера. Она вступила в дело вчера, с материалами не знакома и просит отложить рассмотрение, чтобы подготовить позицию должника. Штерн встал и сказал, что «Промлизинг» возражает: заявление подано самим должником, обстоятельства очевидны, сроки давно вышли, должник затягивает процедуру во вред кредиторам.

— До вчерашнего дня, — сказала Вера, — обстоятельства от имени должника обосновывал тот же представитель, который сейчас возражает от имени кредитора. Прошу суд обратить на это внимание.

Судья посмотрела на Штерна, потом на Веру.

— Изложите письменно.

— Изложу.

— Что ещё?

— Всё.

Судья с минуту писала. Потом сказала, что рассмотрение обоснованности заявления откладывается, назвала дату, двадцать девятое января, сказал что время дополнительно сообщит секретарь и велела сторонам представить позиции заранее. Штерн сказал «понятно». Вера поблагодарила. Секретарь поднялась, и всё кончилось.

Я посмотрел на часы над дверью. Прошло одиннадцать минут. Два месяца я не спал из-за того, что здесь решили за одиннадцать минут, и решили, если по-честному, ничего: перенесли на потом.

На крыльце я остановился. Вера сказала: «Я на минуту», и отошла к перилам звонить. Я стоял на ступенях. Ветер шёл вдоль проспекта, и я чувствовал, как мёрзнут ноги, каждая отдельно, и как в кармане жжёт пальцы, которыми я держу микрометр. Впереди был месяц. Я не знал, что делают с месяцем. В ноябре мне дали неделю, и за неё я продал машину. День в декабре я просидел в ресторане. Месяц оказался длиннее всего, что мне давали с осени, и я стоял с ним на крыльце, как с заготовкой без чертежа, и не знал, какой стороной ставить в патрон.

* * *

Штерн вышел за нами. Застегнул пальто, надел перчатки, спустился на две ступени и остановился рядом, чтобы