Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Но Система решила иначе. Она вдруг выделила ту строчку красным и выдала уведомление:

'ОБНАРУЖЕНО СОВПАДЕНИЕ В ПОДАВЛЕННЫХ МЕМУАРАХ НОСИТЕЛЯ.

ЗАПУСК ПРОТОКОЛА КОГНИТИВНОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ? [ДА/НЕТ]'

Какого чёрта? Какая ещё когнитивная реабилитация? Я хотел нажать «нет», но палец дрогнул. Подавленные мемуары? Я ничего не подавлял. Я просто… забыл. Разве так не бывает — просто выкидываешь из головы то, что причиняет боль?

— Да, — прошептал я.

Мир вокруг исчез.

Я стоял в коридоре — старом, панельном, с крашеными зелёной масляной краской стенами. Пахло табаком, сгоревшей изоляцией и чем‑то сладковатым. Мне было девять. Я смотрел снизу вверх на отца. Он был в спецовке, усталый, с щетиной на щеках, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Серёжа, ты же обещал! — голос матери, полный отчаяния. — Тебя перевели в безопасный отдел! Зачем ты туда ходишь?

— Маша, там прорыв, — отец говорил тихо, но в голосе была сталь. — Они не справятся без меня. Я должен запечатать четвёртый сектор. Если эта дрянь вырвется…

— А мы? А Саша? — она схватила его за руку. — Ты думаешь о нас?

Отец посмотрел на меня. Его глаза были полны такой тоски, что мне стало холодно.

— Я делаю это ради вас. Там… там такая энергия, Маша. Она может менять реальность. Если мы её освоим, Саша никогда не будет болеть. Никогда.

Он поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл. Дверь хлопнула. И всё. Больше я его не видел. Воспоминание дёрнулось, пошло рябью, словно плёнка в старом проекторе, и я снова оказался в своей палате — в инвалидном кресле, с бешено колотящимся сердцем.

Четвёртый сектор. Пятый осколок. Система подтвердила это почти мгновенно, выкинув передо мной объёмную карту:

«ЛОКАЦИЯ: НИИ 'ВЕКТОР‑7», СЕКТОР 4.

ОБНАРУЖЕНА СИГНАТУРА: ОСКОЛОК_05.

СТАТУС: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН.

СОВПАДЕНИЕ С ГЕНОКОДОМ НОСИТЕЛЯ: 98 %'

Пятый осколок. Мой отец запечатал его там. И умер, вероятно, именно из‑за этого. А теперь Козлов раскопал эту могилу и начал таскать оттуда кости.

Я должен был идти. Это больше не было просто игрой на выживание. Это было наследием. Моим, чёрт бы его побрал, наследием. Но как я пойду? Ноги были словно мешки с картошкой — тяжёлые, чужие, не мои.

— Лёха, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, как наждак по стеклу. — Сколько времени до утра?

— Четыре часа, — Лёха посмотрел на часы. — Саша, ты чего такой бледный? Тебе кислородную маску вызвать?

— Нет. Мне нужно в подвалы «Вектора‑7». Сегодня.

Лёха подавился воздухом. Он уставился на меня, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши без парашюта.

— Ты спятил. Абсолютно спятил. Как ты туда поедешь? На коляске? По лестницам? По битому стеклу? Тебя же там любая крыса съест! И вообще, ты же не ходишь!

— Я буду ходить, — сказал я. И сам не поверил своим словам.

Дверь в палату тихо скрипнула. На пороге стояла Света. В руках у неё был поднос с ромашковым чаем и тарелочка с пирожками. Глаза были красными от недосыпа, а на щеках играл нездоровый румянец.

— Александр Сергеевич… Я слышала ваши голоса… — она осеклась, увидев моё лицо. — Вам плохо? Вам больно?

— Света, иди сюда, — я мягко поманил её. Она подошла, словно загипнотизированная. Я посмотрел на неё — на эту добрую, нелепую девочку с её пирожками и розовыми очками, которая почему‑то считала меня героем. — Света, мне нужно кое‑что сделать. Опасное. Очень опасное. Если я не вернусь… ты должна будешь позвонить в Росздравнадзор. У меня в столе лежит флешка. На ней все документы на Дмитрия Борисовича и Козлова. Сможешь?

Она побледнела так, что веснушки на носу проступили, как чёрные точки.

— Нет. Не смогу. Потому что вы вернётесь, — её голос дрожал, но в нём была та самая абсолютная, нелепая уверенность, которая всегда меня обезоруживала. — Вы самый сильный человек. Вы встанете. Я знаю.

Она вдруг наклонилась и поцеловала меня в щёку. Её губы были тёплыми, влажными от слёз. А потом она развернулась и выбежала из палаты, уронив поднос. Чашка разбилась об пол, ромашковый чай растёкся по кафелю жёлтой лужицей, но я даже не посмотрел на неё.

— Лёха, — я повернулся к другу. — Выйди. И запри дверь. Никого не пускай. Даже Лизу. Особенно Лизу.

— Саша…

— Выйди, Лёха!

Он вздрогнул, кивнул и выскользнул за дверь. Я остался один. Один со своей сломанной спиной и внутренним демоном, который требовал жертв.

Я закрыл глаза.

Система ждала. Я знал, как это работает: один шаг — минус два месяца жизни. Налог за использование аномальной энергии для исцеления нервов. Идти так — значит умереть молодым. Мне тридцать пять. Если я пройду километр по подвалам НИИ, я превращусь в шестидесятилетнего старика к утру.

Я отказывался платить эту цену.

— Послушай меня, — прошептал я, обращаясь к Системе, к тому искусственному интеллекту, что жил в моей голове. — Я не буду платить. Ты слышишь? Я не буду сливаться с этой дрянью.

Система отреагировала мгновенно: «ОТКАЗ ОТ НАЛОГА НЕВОЗМОЖЕН. ПРОТОКОЛ ИСЦЕЛЕНИЯ ТРЕБУЕТ АССИМИЛЯЦИИ».

— Чушь. Ассимиляция — это когда ты пускаешь вирус в ядро. А я не пущу. Я хирург. Ты не будешь лечить мои нервы. Ты будешь держать их. Как аппарат Илизарова, только из проклятой энергии. Я вкачаю энергию в ноги, но не позволю ей стать частью моих клеток. Она будет внешним каркасом. Понимаешь? Внешний фиксатор!

«ИЗМЕНЕНИЕ ПРОТОКОЛА… ВНИМАНИЕ: РИСК РАЗРУШЕНИЯ ТКАНЕЙ — 99 %. ОТМЕНИТЬ ОПЕРАЦИЮ? [ДА/НЕТ]»

— НЕТ! — заорал я вслух. — Выполняй!

Я направил энергию из левой руки вниз. Боль пришла не сразу. Она ворвалась в меня через секунду, как цунами в узкий фьорд. Кости затрещали под давлением аномальной энергии.

«ВНЕШНИЙ ФИКСАТОР АКТИВИРОВАН. СТРУКТУРА СКЕЛЕТА: НЕСТАБИЛЬНА. РЕЗЕРВ: 15 ЧАСОВ АВТОНОМНОЙ РАБОТЫ».

Мои ноги дёрнулись. Я упёрся руками в кресло и рванул вверх. Ноги подчинились. Жёсткие, негнущиеся, залитые болью, но они стояли. Я сделал три шага до двери.

Оно работало. Я не платил годами. Я платил собой, но не временем.

Я схватил с вешалки свой старый кожаный плащ и накинул на плечи. Открыл дверь. Лёха подпрыгнул на месте.

— Саша… Ты… стоишь?

— Стою, — коротко ответил я. — Лёха, готовь машину. Мы едем в «Вектор-7» се…

Не успел я договорить, как в коридоре раздался топот. Из-за угла вылетел Дмитрий Борисович. Главврач был красным, потным, с безумным взглядом.

— Ким! — он бросился ко