Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский
Хайдеггер также останавливается на связи бытия и фюсис. Он обсуждает три этимологические составляющие глагола «быть»: 1) санскритское asus – жизнь, живущее; 2) индогерманскую основу bhû, bheu.
К ней относится греческое ϕύω, восходить, властвовать, исходя из него самого приходить в стояние и в нем оставаться. Это bhû толковалось до сих пор согласно обычному и внешнему пониманию ϕύσις и ϕύειν как природа и «расти». Если исходить из более близкого к первоначальному смыслу толкования, которое родилось из полемики с началом греческой философии, «расти» проявляет себя как восходить, исходным для определения которого в свою очередь остается присутствие и явление. В последнее время корень ϕυ- связывают с ϕα-, ϕαίνεσθαι. Если это так, то ϕύσις есть как бы восходящее к свету, ϕύειν, светить, виднеться и поэтому являться188.
3) И третья основа, проступающая в древнеиндийском vasami, – пребывать, проживать, длиться.
По мнению Хайдеггера, то, что мы называем бытием,
есть в значимом смысле уравнивающее смешение трех различных исходных значений. Ни одно из них никоим образом не выделяется специально и не определяет значения имени. Данное смешение и стирание идут друг другу навстречу. В смыкании обоих этих процессов мы, таким образом, находим достаточное объяснение того факта, из которого мы исходили: слово «бытие» пусто, а значение его неуловимо189.
Само слово оказывается нерасчленимым соединением лексических значений, которые в этом соединении пропадают. И тем не менее сам Хайдеггер неоднократно подчеркивал глубинную связь бытия с фюсис. Рост, развитие, цветение, самопроявление сущего происходят только благодаря его укорененности в неопределенном бытии. Хайдеггер многократно обращался к высказыванию Парменида «мыслить и быть – одно и то же»190 (τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι). Каким образом мышление и бытие – «одно и то же», если Хайдеггер обнаруживает в бытии сходство с фюсис и принцип роста как некоего самораскрытия?
Согласно Хайдеггеру, мы не в состоянии достичь бытия, только имея дело с многообразием его проявления в сущем. Сущее являет нам себя в огромном многообразии форм, аспектов, предметов и т. д. И это многообразие заслоняет от нас то общее, что лежит в основе этого многообразия. И только мышление (νοεῖν) и логос могут остановить это бесконечное скольжение форм таким образом, чтобы придать ему смысл. О логосе Хайдеггер пишет, что он есть «постоянное собирание, стоящая в себе собранность сущего, т. е. бытие»191. И он уточняет:
то, что суше, что прямо и чеканно (ausgeprägt) стоит в себе, – то собрано в себе из самого себя и в таком собирании удерживается. Εόν, сущее, есть по своей сущности ξυνόν, собранное присутствие; ξυνόν значит не «всеобщее», а все в себя собирающее и в совместности удерживающее192.
Таким образом, именно мышление позволяет бытию обнаружить себя как нечто предстоящее нам и удерживаемое, то есть одновременно позволяющее мыслить. Можно сказать и иначе: мысль извлекает из роста фюсис, из постоянного изменения некий момент остановки, который мы и можем обозначить как бытие (как «есть»), но, парадоксальным образом, мышление тем самым одновременно позволяет нам мыслить фюсис и состояться в качестве мышления. Если нет остановки, нет мышления, нет и бытия, а есть только движение. Я думаю, что именно тут и кроется тайна греческой динамической формы, основанной на моменте покоя, паузе. Джордж Зайдель так определяет фюсис в его отношении к мышлению, согласно Хайдеггеру:
Physis, говорит он – это возникающее (Ent-stehen) из сокрытого и из первоначального достижения покоя (out of this first bringing itself to stand). Отношения между Physis и Noein обнаруживаются в «покое», который достигается подлинным мышлением и одновременно движением самой Physis из сокрытости193.
Речь тут идет о двойной динамике, достигающей совпадения двух «остановок» в движении.
Каждый момент остановки и манифестации бытия всегда, согласно Хайдеггеру, предполагает двойственность. С одной стороны, это двойственность бытия и мысли. С другой же стороны, это двойственность бытия и сущего, то есть всех тех вещей и явлений, в которых это бытие являет себя нам. И эта двойственность всегда связана с мыслью и логосом в широком смысле, в том числе и в языковом. Хайдеггер замечает:
Когда мы говорим «бытие», то это означает «бытие сущего». Когда мы говорим «сущее», то это означает: сущее относительно бытия. Мы говорим всегда из двусложности194.
В эссе, специально посвященном парменидовскому утверждению тождественности бытия и мышления, Хайдеггер углубляется в существо этой двойственности. Он называет выражение «то же самое» (τὸ αὐτό), которым сводятся воедино мысль и бытие, «словом-шифром» и утверждает, что эта видимая тождественность отсылает к дуальности. Именно эта двойственность лежит в основе самораскрытия истины – алетейи (Ἀλήθεια). Хайдеггер пишет:
…«сущее в себе» не делает мысль необходимой, а «бытие для себя» не нуждается в мысли. Ни одно из них в отдельности не позволяет узнать, каким образом «бытие» требует мысли. Но вследствие дуальности обоих, вследствие ἐόν, является мысль195.
Мысль всегда возникает в результате несовпадения, которое максимально проявляется именно в момент остановки, когда различение становится возможным. Хайдеггер говорит об этой дуальности как различии представленного и представляющего, в сущности, воспроизводящего различие между сущим и бытием. Это различие может принимать даже онтологический аспект, то есть являет себя как отличие мысли от бытия, хотя их и объединяет парменидовское τὸ αὐτό. Это кажущееся отличие существенно:
…именование νοεῖν, «мысль», звуча по-другому, нежели εἶναι, должно создавать вид того, что оно является неким ἄλλο, «другим», противоположным бытию и, таким образом, находится вне последнего. <…> Мысль в некотором отношении находится вне дуальности, на которую она, удовлетворяя ей и будучи требуема ей, остается ориентирована196.
Джулиан Кораб-Карпович, на мой взгляд, совершенно справедливо связал эту кажущуюся автономию мысли по отношению к двусоставности мысли и бытия, с возможностью «истории бытия», которая занимала позднего Хайдеггера. И действительно, в разные эпохи и в соответствии с меняющейся культурной ментальностью «неподвижность», необходимая для мышления, принимала разные формы: идеи (ἰδέα), энергейи (ἐνέργεια), actualitas (действительности), объективности, абсолютного или воли к власти. Как пишет Кораб-Карпович,
так как всякая манифестация бытия, происходящая в ходе мировой истории, касается всей совокупности сущего и несет с собой эпоху бытия (т. е. Греческую античность, Рим, Христианство и современность), в которой интерпретация фиксируется (как объективность, воля к власти), она связывает двоичность в некую «тотальность и неподвижность197.
В этой книге, однако, я не намерен касаться эпох истории бытия и замораживания в них обездвиженной дуальности. В контексте моей задачи будет достаточно констатировать связь двоичности, постоянно разлагающей любой процесс, с некой паузой, в которой мысль обнаруживает себя и, более того, становится возможной. Но греки, в отличие от позднего Хайдеггера, не мыслили эту паузу как замершее самопроявление эпохи. Она для них была важна прежде всего как внедрение момента
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.