Песнь льда, пламени и атома - Ленивый Сайгак

И что можно сказать из всей этой ситуации? Что наш бюджет из запланированных сорока тысяч обзавёлся дополнительными пятнадцатью. А это значит, что мы ушли в двухдневный загул. Особенно сир Барристан: Тиалла не отлипала от рыцаря.

Благодаря увеличившемуся бюджету Сирио от нас отлип, получил на руки двести золотых монет и всю мелочь. Ему ещё репутацию восстанавливать, вот на эти нужды деньги и пойдут. Тиалла стала Первым мечом Браавоса, представителем воли гонфалоньера и получила приличный приз в десять штук, а мы ещё от себя добавили пять сотен. Девушка она хорошая, и с ней приятно иметь дело, хоть и жуткая матерщинница. Банк же получил в своё распоряжение пятнадцать тысяч золотых оноров, как мы и договаривались. И вот, когда мы рассчитались со всеми участниками аферы, мы покинули гостеприимный Браавос и отправились в негостеприимный Мир.

На борту арендованного судна у меня случился с рыцарем очередной занимательный диалог:

— Сир Иувар, а кто был самым величайшим рыцарем на вашей родине?

— А их и не было.

— Вообще ни одного, или вы не хотите их упоминать?

— Нет, вообще ни одного не было. И даже рыцари Братства были не совсем рыцарями в том понимании, которое вы вкладываете в это слово. Рыцарь Братства — это звание, а иногда и должность. Они могут заниматься и невоенной специальностью.

— Рыцарь, что не сражается?

— Звучит крайне глупо, знаю.

— Ну а вы... кто вы в иерархии вашего Братства?

— Вот это самое смешное: я вне иерархии, и моя должность... её специально для меня придумали.

— То есть вы абсолютно никому не подчиняетесь?

— Нет, надо мной стоит только мой старейшина, которому я принёс присягу. До меня должности паладина-эксплоратора не существовало. Любая миссия Братства проводилась малым или большим отрядом. Скорее всего, это связано с тем, что я настолько достал своего старейшину вопросами о некоторых моментах истории Братства и его устоев, что мне дали такую должность, где я мог делать что угодно, лишь бы это приносило пользу. Главное — подальше ото всех.

— В этом я не сомневаюсь.

— Слушай, Марк, я давно хотел спросить: а откуда ты столько знаешь? — подал голос Джорах.

— Сколько примерно на мейстера в среднем учиться?

— По-разному. Квиберн учился шесть, но, по его словам, он только спал, ел и учился — и так шесть лет.

— Не напоминай мне про эту серую крысу. Забыл, как мы все у него сдавали анатомию?!

— Эурон, пригодилось ведь потом, когда мы в горах горцев к согласию принуждали.

— Что не делает те кошмарные дни, когда твоя голова отказывалась учиться, менее кошмарными!

— На, выпей, забудь про свои кошмары. Так, Марк, почему ты так много знаешь?

— Отец меня обучал на лекаря, а хороший лекарь учится минимум шесть лет. А там, где я рос, были сотни жителей, и только мой отец понимал во врачевании. Вот он и начал моё обучение в четыре года, чтобы я стал хорошим лекарем!

— В четыре?! — удивился Торос.

— Ага. Первые три года — только общая грамота: учил меня отдельно писать, читать и правильно считать. А дальше — сиди и изучай толстенные учебники по анатомии, болезням и травмам. Зато начал ассистировать отцу в десять лет.

— Но вы ведь разбираетесь не только в медицине?

— А тут играет роль сообщество, где я жил. Сколько времени ваш мейстер уделял вашему образованию, сир Барристан?

— С позднего утра до полудня, и я часто сбегал с этих уроков, чтобы потренироваться с мечом.

— Вот. А у нас не было возможности потренироваться. Нас заставляли учиться с раннего утра до середины дня. И изучали мы всё подряд: от истории до экономики. Нас готовили, чтобы мы в случае чего были готовы восстановить общество. Правда, из поселения, где я вырос, меня изгнали, я оказался на поверхности, и пришлось учиться ещё больше, чтобы не сдохнуть.

— Подождите, вы росли под землёй?

— Да, Эурон, под землёй. И, опережая твои будущие вопросы, я рос не совсем среди народа или государства, а больше в племени, что пыталось жить стандартами времён, когда им не приходилось жить под землёй.

— И... каково жить без солнечного света и ветра?

— Прекрасно, Эурон. Ты не представляешь, как это замечательно — жить, зная, что тебя не убьют, не сожрут или не изнасилуют.

— А... вас...

— Нет, брат Тук, извращенец ты эдакий! К брату Туку спиной не поворачиваемся.

— Да нормальный я! И уже привык, что я братец Тук, но кто это такой?

— Весёлый монах, что вместе с другими алкашами грабил богатых.

— И вы меня назвали в честь обычного разбойника?!

— Ну, ещё они якобы отдавали часть награбленного бедным, но это уже попахивает маразмом.

— Неужели жизнь на поверхности на вашей родине была так ужасна?

— Что составляет основу любой жизни, сир Барристан?

— Это вы задаёте мне наводящий вопрос?

— Да.

— Не знаю... вера?

— Вера — это, конечно, хорошо, но я предпочту воду. Основа любой жизни — это вода. А на поверхности её не было вообще. Она или испарилась, или стала отравленной. Любые источники воды, даже самые малые и грязные, становились ареной для самых кровопролитных битв, какие вы только можете себе представить. Причём воевали не только люди между собой: живность вокруг, пережившая катаклизм, нападала на всех подряд, лишь бы добраться до питьевой воды. Но самое страшное было не это. Природа у меня на родине умерла, и чтобы окончательно возродиться в первозданном виде — у неё теперь не выйдет никогда. Появилось множество новых животных, что приспособились жить в условиях постоянной нехватки воды и еды. На поверхности остались только хищники, что ведут непрерывную охоту на всех подряд, неважно на кого. Но самое удивительное — и это не самое страшное. Самый страшный в мире хищник, которого раньше сдерживали устои государства и морали, дал себе волю, уничтожив это самое государство. Люди стали сродни диким животным, только более организованным. Все те