Речной князь 7 - Тимофей Афаэль

отжимать будет себе землю и реку пока дышит. Порода у него такая. Сегодня он тихий, потому что без флота, но флот он построит. Лес у него свой, серебро с волока капает каждый день, корабелов наймёт — год, два, и на моей реке снова встанут чужие боевые лодьи, и морока вернётся с процентами. Договориться? О чём? Всякий договор с мытарём живёт, пока мытарю выгодно.

Бить нельзя. Терпеть нельзя. Договариваться не о чем.

Я лежал и прикидывал так и эдак, с какого бока к этой задачке подступиться и надкусить Изяслава. В той жизни такие задачи я не решал, но прекрасно знаю, что конкурента не резали — конкурента ДАВИЛИ: тарифом, маршрутом, скоростью. Отбирали грузопоток, и самый зубастый пароходчик без грузопотока за навигацию превращался в музей…

Я перестал дышать.

Грузопоток.

Сила Изяслава — не гридь. Гридь — следствие. Сила его в том, что мимо его волоков не пройдёшь. Всяк купец, идущий с верховьев или в верховья, обязан вылезти на его берег и заплатить за переход. Именно с этой обязаловки кормится пять сотен мечей, ну и флот. Волок — корень. Остальное — ботва.

А если станет можно пройти мимо?

Я сел на лежанке.

Вепревы волока. Тайная дорожка с Твердцы за водораздел, которой прошла орда. Целая орда ведь прошла — стало быть, дорожка живая, сквозная… Стоп. Я осадил себя. Пешие прошли. Орда — это ноги да ноша на горбу. А купцу надо протащить лодью с грузом, и вот тут вопрос, на который у меня ответа нет: почему этой дорожкой не ходят?

Ведь не ходят же. Рядом с Изяславовым волоком лежит обходной путь — и ни один купец его не проторил, хотя мыт кусается, а торговый человек за резану удавится. Значит, что-то там такое помимо Вильцев, что дороже всякого мыта. Путь длиннее вдвое? Водораздел горбами, что лодью на катках не втащишь? Речки с той стороны мелкие, гати гнилые, топь? Вепрь-то со своими проводниками малым числом проскакивал, а обоз — не проскочит… Не знаю. Ничего не знаю, кроме одного того что даром такие дороги не пустуют. У пустой дороги всегда есть цена, и цену эту надо увидеть глазами, прежде чем считать дальше.

Потому что если цена подъёмная — если там можно намостить, расчистить, углубить, поставить на перевале ворот, как я «Навь» из ила таскал, — тогда…

Тогда Изяслав кончится. не сразу, но со временем кончится. Иссякнет его денежный поток.

Только он ведь не станет смотреть, как его сушат.

Я поймал эту мысль за хвост и додумал до конца. Первый же чужой караван, ушедший обходом, и Изяславу донесут — купцы народ говорливый. И он посчитает всё за один вечер, он не дурак. И придёт посуху уничтожить наши волоки. Дорога-то сухая, в гатях да просеках, самое его поле. Пятьсот гриди за ночь вырежут дозоры, сожгут мосты, завалят перевал — и будут правы по-своему. Его душат, он отбивается. Тягаться с ним на суше сегодня мне нечем.

Стало быть, так. Глядеть — сейчас. Торить — тихо и своих пускать помалу, без шума, гати крепить, будто для заставы. А открывать на всю реку — после юга. Когда за спиной будет серебро торга, войско, обмятое походом, и сход, что освятит дорогу общим уговором, — вот тогда пусть приходит жечь. Тогда поглядим, кто кого.

Сырой замысел. Дырявый. Может, завтра на перевале я увижу такое, что весь он рассыплется трухой.

Но проверить его мог только один человек, который полвека прожил через межу от этой дорожки и знает про неё то, чего не знает никто.

Я поворочался еще какое-то время. Даже поспал немного. Разлепил глаза, поглядел в оконце — светало потихоньку, но до петухов рановато.

Ну ничего. Кто рано встаёт, как говорится…

* * *

Хозяина я нашёл быстро — старик спал по-походному, в малой горнице у сеней, и дверь держал приоткрытой.

Постучать я не успел.

— Кто? — Голос из темноты был ясный, без единой сонной трещины. К голосу, я не сомневался, прилагался топор.

— Кормчий. Дело есть, воевода.

Возня, кресало, огонёк лучины. Гостомысл сидел на лавке в исподнем, седой, всклокоченный, и глядел на меня. На лице у него были писаны два вопроса: горим или напали. Третьего он пока не додумал.

— Что стряслось?

— Ничего. Разговор есть. Про Вепревы волока.

Старик поглядел на меня. На оконце, где едва серело. Снова на меня.

— Про волока, — повторил он медленно. — Сейчас?

— Сейчас.

— Ярослав. — Он потряс головой, как конь от овода. — Меня за полвека будили затемно раз сто. И всякий раз — либо пожар, либо вильцы, либо помер кто. А ты — про волока…

В сенях скрипнула половица, и в дверях образовался Щукарь — в кожухе поверх исподнего, со своей лучиной.

— Ага, — сказал дед. — Поднял уже, волчья сыть. Как знал я, как знал.

— Ты-то чего не спишь? — удивился Гостомысл.

— Его чую. Сквозь стену, как непогоду. Он же просто так не спит, упырь этот ночной. Он либо бесовство какое чудит, либо думает. А как думает, так у всех потом забот полон рот. — Щукарь прошёл и сел без приглашения. — Тебя с чем поднял, воевода? С пожаром или с задумкой?

— С… разговором. Про волока.

— С задумкой, стало быть. — Дед покивал и потянулся к корчаге. — Ну, наливай тогда. Помянем наше спокойствие. Точнее твоё.

— Да что ж у вас за порядки такие⁈ — не выдержал Гостомысл. — Середь ночи! Про волока! И все идут, будто так и надо!

— А так и надо, — сказал Щукарь. — Он, воевода, по дурному не будит. Дурное принесёт — пошли его да спи. А он дельное носит, паразит. В том и беда.

Гостомысл крякнул, поглядел на нас обоих — и полез за портами.

— Чуден у вас заведён порядок, гости…

Пока он одевался, на огонёк подтянулись остальные — в моей ватаге на свет среди ночи сходятся, как мотыльки. Волк возник в дверях бесшумно, одетый так, будто и не ложился. Следом всунулся Бес — этот спал. Рожа мятая, шрам подушкой отпечатан. Обвёл горницу глазами и оживился:

— О. Совет. Голова, а режем кого?

— Никого.

— А чего тогда ночью?..

— Сядь и слушай.

Расселись тесно: лучина, корчага мёду, пять рож в полутьме. Гостомысл сложил на столе руки