Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— Брось его, — посоветовал я. — Потом доделаешь. Мне твои руки сейчас нужны.
— Мои руки немец к замку приставил, — проворчал Кузьма, однако от сундука отстал и пошел за мной следом.
Я видел что после пережитого со мной, парню было искренне любопытно смотреть за моей работой. Со его слов после руки Прохора выживал, дай Бог, каждый третий, если не четвертый. А вот со мной… было определенно что-то не так. И Кузьма хотел понять что конкретно.
Ну, а я? А я и не был против. Пусть Кузьма смотрит, пусть мотает на ус и становится лучше день ото дня.
Так начался наш обход. Мы шли вдоль стены от одного к другому, проверяли повязки, смотрели дыхание и жар.
— Я слышал, завтра выступаем? — спросил у меня Кузьма.
— Да, — подтвердил я. — Немец объявил, что завтра госпиталь перемещается дальше на восток.
— И что? — Кузьма почесал бороду. — Как мы это устроим?
Вопрос был по делу. Саней откровенно не хватало, и положить всех раненых на колеса не получилось бы при всем желании. Значит, решать, кому сани нужны по-настоящему, а кто доберется и своим ходом — надо было прямо сейчас.
— А как вообще выглядит отход? — спросил я у Кузьмы.
— Как, как, — буркнул он. — Лежачих на сани, ходячие за обозом. А кто посередке, сидя бы доехал, тому как повезет: досталось место, едет, не досталось, ковыляет. На сани еще и сундуки лезут. А ночью на привале чужие возницы сгружают всех подряд, кого за руки, кого за ноги, им недосуг разбирать. Не довез, тут уж воля Всевышнего.
Кузьма и без меня знал, кто ходячий, а кто лежачий. Чего он не знал, так это сколько у нас лежачих на сколько саней, кто из сидячих не доедет и откуда чужому вознице в темноте знать, кого можно тащить за ноги, а кого нельзя. Без сортировки и без метки на каждом тут было не обойтись.
Сама сортировка предполагала разделение пациентов на несколько категорий: на тех, кому помощь нужна прямо сейчас, на тех, кто может какое-то время подождать, и на тех, кому уже просто не помочь. Такова работа любого медика. Первым делом тебя учили не быть сентиментальным, потому что холодный рассудок для врача главный спутник. Сейчас же мне требовалось отсортировать людей в дорогу.
В двадцать первом веке имелось понятие скорой помощи, здесь же эвакуация в тыл выглядела совсем иначе. Я уже успел посмотреть на сани, которые Келлер выбил для раненых, и мне сразу стало ясно, что в дороге солдат может погибнуть едва ли не больше, чем за ту неделю, что я провел в этом мире. Любой переезд это хаос и неразбериха, а потому и на новом месте судьба раненых была бы откровенно незавидной.
Перво-наперво мне пришла идея завести подобие истории болезни. Бумагу здесь раздобыть было непросто, а потому я решил обойтись дощечками, и помочь с ними вызвался Бурый.
— То, что я стоять не могу, еще не значит, что у меня руки нерабочие, — заявил он. — Давай сюда, чего там строгать.
Я был только рад. Кузьма принес ему топорик, и Бурый, сидя на соломе, принялся ловко им орудовать, строгая деревяшки и выделывая небольшие дощечки, которые были мне так нужны.
— Топором, брат, мужик и ложку вырежет, и избу себе срубит, — похвастался он. — А уж бирки для твоих лежачих и подавно настрогаю.
Как только дощечки были готовы, возник новый вопрос, как их использовать. Конечно, можно было взять простой уголек и писать на них словами, только читать в избе умели немногие, а мои буквы, писанные на свой лад, кроме меня да разве что немца никто бы и не разобрал.
Другое дело зарубки. Их понимали все, от Кузьмы до последнего крестьянского мужика.
Дальше последовала сама сортировка. Тому, кто вставал и доходил до двери, не хватаясь за стены, я ставил одну зарубку, так помечались легкие.
Кто мог только сидеть, получал две, для средней тяжести, а три доставались тяжелым, лежачим.
К каждой дощечке добавили шнурок и привязывали ее солдату на шею, чтобы не потерялась. Шнурки нарезали из ветоши, которая на повязки уже не годилась. Заодно на шнурках стали делать узелки, и каждый узелок обозначал, что человеку сменили повязку. Система вышла простая и понятная, и мне требовалось лишь одно, чтобы на месте прибытия люди имели представление о моем нововведении.
Обход занял у меня все утро. Часов с секундной стрелкой у меня не было, поэтому пульс я считал на собственные вдохи, четыре удара на вдох здоровому в самый раз, а у кого шло шесть и больше, тот и без жара был плох. А дальше проводил осмотр в зависимости от того, какая хворь.
Мужики вели себя по-разному. Одни храбрились и вскакивали так резво, что тут же хватались за стену, другие начинали стонать, еще не дослушав вопроса. На слово верить я не мог, поэтому зарубки ставил, только убедившись во всем своими глазами.
Митяй, к примеру, потребовал себе одну зарубку. Он, видите ли, уже неделю лежит, и ноги у него застоялись. Я велел ему встать. Митяй поднялся на локтях, сел, побледнел и лег обратно, а Бурый, не дожидаясь команды, вырезал на его дощечке три зарубки. Спорить Митяй не стал, только попросил положить его на санях подальше от Кузьмы.
Обратный случай вышел с мужиком, у которого нога была в лубке. Он уверял, что доедет сидя, и по виду так оно и было, только на ухабах сидячий с переломом первым же толчком сдвинет отломки, и к вечеру они разойдутся так, что ногу уже не спасти. Я велел ему лежать, а Бурый по моей просьбе нашел доску подлиннее, и мы примотали к ней ногу от бедра до пятки, чтобы в дороге она не шевелилась.
— На что доска-то? — не понял Кузьма. — Лубок же есть.
— Лубок держит кость, пока человек лежит на соломе, — объяснил я. — А в санях его трясти будет так, что лубок разойдется. Доска не даст. И грузить его надо первым, пока сани пустые и есть куда ногу положить.
Вот в этом и была разница. Местные делили людей по тому, каковы они сейчас, а я по тому, какими они будут к вечеру дороги.
Первая заминка случилась у окна. Раненый с перевязанной головой, которому я собирался повесить дощечку с двумя зарубками, отдернул руку и спрятал ее за спину.
— Не дам! — Голос у него сорвался. — Под