В Сибирь с любовью - Илона Якимова
Столетов фланировал под руку с Линой, когда знакомая Тане длинная патлатая фигурочка выдвинулась на них из-за угла. Вот как в плохом кино, ёлки-палки! И видишь, а сделать ничего не можешь. Медоед аж сама на руке у Акимова повисла и дыхание затаила. А Столетов шел себе и шел, в упор подлетающую ядерную голубку не видя, и мирно трепался с женой — как всегда, с усмешечкой этой своей обаятельной, с головой, к Лине склоненной, к ней одной полный внимания. Богически прекрасный мужик! И ведь умелым маневром он как бы между делом приятельницу свою бы и обогнул. Но та, чтоб точно не обрулил, шагнула паре навстречу, чуть не под ноги истребителю, глядя, по обыкновению, только на мужчину, не на обоих:
— Привет!
Остановился, покерфейсом сыграл:
— Привет.
Вот сучка. Она ж сейчас что угодно Лине ляпнуть может, и правду, и неправду, неважно, а если ту заклинит опять? Лину запросто может заклинить. Нет, Таня не верила, что тут каким-то жареным пахнет, но наврать-то от злобы что угодно можно… И верно, та с издевкой глянула на Элину, пока еще не понимавшую ничего:
— Познакомишь?
— Тебе это точно надо? — и Таня прямо увидела, как нехорошим огоньком блеснули глаза Столетова. — Ну ок. Эля, моя любовь и жена. Ната, мои полгода хорошего секса до встречи с Элей.
Я бы провалилась на месте, думала Таня, глядя, как дрыщеватая обтекает, я бы провалилась на месте, а лучше всего урыла бы его в асфальт заживо. Но асфальта тут нет, и в этой тощей мощи не хватит в асфальт урывать, эта разве что визжать маточкой и способна, но сейчас только воздух верхним ртом хватает, не дышится ей, болезной. Кабы не лезла она к подругиному мужу, впору было б и пожалеть. Больновато приложил, прямо скажем.
Замерли все. Вот буквально все.
— Коля, — выходя из паузы, внезапно изрек немногословный Мерген. — Пошли, что покажу…
— Пошли-пошли, — поддержала его жена, и втроем с Колей Арсалановы тут же и слились с линии боевых действий куда-то в сторону гор.
Гена Люсов тем временем взял за плечи Сашу, сверкавшую глазами на Столетова и не имевшую к употреблению цензурных слов, развернул ее в сторону дома и придал ускорение всей своей квадратной персоной. И пару раз останавливал от того, чтоб вернуться. Алексей Столетов выдержал небольшую, но эффектную паузу, кивнул бывшей и аккуратно обогнул ее, прикрыв на всякий случай собой жену. И двинулся к месту постоянного базирования. А за ними рысцой поспешила и Таня, приволакивая за собой Акимова.
Когда Таня доскакала по сугробам до домика, Элины уже внизу не было, поднялась к себе, а герой дня, разоблачась от уличного, стоял в кухне у стола, наливая себе вторую стопку. Жахнул без закуски, пустым взглядом уставясь в окно, сыграл желваками. Только приглядевшись, можно было понять, что зол как черт. Но вспышка эта в нем мелькнула и погасла. Уравновешенный!
— Столетов…
Зыркнул на нее, отозвался хмуро:
— Ну?
— Я всё ждала, когда из тебя мудак полезет.
— Дождалась, да?
— Ващще! Ты крут! Надо ж таким говнищем быть, «полгода хорошего секса» прямо в лицо…
— Не, ну, а чо она? Так непонятно, что всё закончено? Один раз объяснил в марте, что не так, один раз летом…
И отметила про себя: промолчал ведь, что виделись и здесь.
— Недообъяснил, похоже.
Но чело у сокола было страдающее, скучное, как будто лимона без текилы куснул:
— Погоди, — сказал, — мне от Элины прилетит еще за то, что не был достаточно корректен с бывшей. Ну, вот почему у вас так всё сложно, у теток…
— Ничего, — великодушно возгласила Татьяна, — зато я существо жестокосердное, от меня не прилетит, одобряю и поддерживаю.
— Мир, Медоед?
— Так я с тобой и не ссорилась, — ощерилась хищнецки. — Мир, Столетов.
Акимов, тем временем, уши грея на их беседу, в миску хозяйственно плова отгреб и в полотенчико завернул, собираясь тащить добычу в логово. И Таню, проходя мимо, к дверям подтолкнул:
— Медоед, пойдем выпьем…
— Вот умеешь ты завлечь.
— А то. Я ж вижу, что если коньяку в тебя не влить, по поселку будут куски женских трупов раскиданы.
И прибавил вполголоса:
— Охолони. Она скандала хотела, а Столетов и скандал… где сядешь, там слезешь, да и себе дороже. Не терпит он бабских скандалов, скользкий, как сволочь. Пошли, пошли, им явно без нас поговорить надо.
И на двор-то и утянул. Таня, впрочем, не сопротивлялась.
Почва после землетрясения и почва над поверхностью вулкана. Когда вошли в домик, где обитал Костя вместе с Люсовыми, застали Сашу впихивающей кипу вещей — своих и Геныча — в рюкзак, и так она воззрилась на Таню — дыру бы прожгла, но в ее адрес промолчала. Зато шипела вполголоса про третье лицо мужского рода такое, что сразу становилось понятно: видела в том лице исключительно рыло. Сам Геннадий возвышался над бурей, аки скала, и то, что изрек он, когда вошли Таня с Акимовым, вообще никак не вязалось с картинкой, которую они наблюдали:
— Мы, того… поедем, Кость, у Саши… гхм… голова болит.
И Ген Геныч кривовато улыбнулся, от чего Саша взвилась и махнула косой. Была бы то коса нормальная, не из волос — живых бы не осталось, чисто женщина-смерть. Ничего, оно подходяще, ей сейчас как раз подружкины ментальные кости и руины ее надежд вывозить из Аршана и хоронить. Злорадства у Тани не было на всю эту Санта-Барбару, скорей, досада и раздражение. Вот зачем это устраивать-то было? Ничего, перемелется. А про себя вздохнула с облегчением, что обратно поедет с Акимовым без Люсовых, потому что вдруг ей