Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк
— Давай! — крикнула Аля из другого окна. — Не как взрослый!
Дверь седьмого вагона оставалась открытой. Варвара Семёновна стояла на ступеньке.
— Рябинин, — сказала она. — У вас талант приходить в последний момент. Только талантом это обычно называют те, кто не ждёт.
— Я успел?
— Пока да. Быстро.
Он схватился за поручень. В этот момент сзади раздался голос:
— Пап!
Михаил обернулся.
На платформе стоял маленький Артём. Один. Без Лены. В шапке с помпоном, с красным поездом в руке. Дышал часто, щёки горели.
— Ты как сюда?..
— Я короткой дорогой, — сказал он. — Через двор.
— Тебе нельзя одному.
— Я быстро.
Поезд дёрнулся.
— Рябинин, — сказала Варвара Семёновна уже другим голосом. — Сейчас.
Артём протянул ему игрушечный поезд.
— Возьми.
— Нет, он твой.
— Там другому мне покажешь.
Михаил не мог двинуться. Это было глупо, ужасно, невозможно: взрослый мужик с одной ногой на ступеньке мистического поезда, ребёнок с игрушкой на платформе, проводница, которая смотрит так, будто сейчас сама втащит его за шкирку, и маленький красный поезд между двумя жизнями.
— Пап, — сказал Артём. — Ну.
Михаил взял игрушку.
Пальцы их соприкоснулись. Варежка была мокрая.
Поезд резко тронулся. Варвара Семёновна схватила Михаила за рукав и втянула внутрь. Дверь закрылась. Платформа поплыла назад. Артём бежал рядом несколько шагов, махал рукой, потом начал отставать. Маленькая фигура под фонарём. Шапка с помпоном. Лицо, которое Михаил уже боялся забыть.
Он прижал ладонь к стеклу.
Артём что-то крикнул, но поезд уже набирал ход. Слов не было слышно. Только рот, движение руки, фонарь, снег.
Потом платформа исчезла.
Михаил остался стоять в тамбуре, с красным игрушечным поездом в руке. Варвара Семёновна рядом тяжело выдохнула.
— Игрушки тоже личные вещи, — сказала она. — За них отдельная ответственность.
Он посмотрел на неё.
— Он настоящий?
— Сейчас для вас — да.
— А потом?
— Потом всё будет зависеть от того, что вы с этим сделаете.
Она открыла дверь в вагон.
Внутри пахло чаем и курицей. Лёха поднял голову.
— Воду не взял?
Михаил посмотрел на него.
Лёха вздохнул.
— Понятно. Опять человек ездил в судьбу без списка покупок.
Аля увидела игрушечный поезд в его руке и ничего не сказала. Это было неожиданно деликатно с её стороны. Виктор Петрович снял шляпу, хотя никто не умер. Или наоборот, что-то умерло, просто без объявления.
Михаил сел на нижнюю полку. Руки тряслись. Красный поезд лежал на коленях. У него не хватало одного колеса.
В кармане снова зазвенел билет.
Он достал его. На обороте появилась третья строка:
Ты искал жизнь, где никого не потерял. Но даже там кто-то терял тебя.
Михаил долго смотрел на эти слова. Потом перевернул билет.
На лицевой стороне рядом с названием станции появилась маленькая отметка. Одна дырка была обведена тонким кругом, похожим на след от детского колеса.
Телефон завибрировал. На секунду появилась сеть, и на экран выпало сообщение Лены, отправленное ещё до отхода:
В среду Артём будет дома. Не устраивай разговоров. Просто забери вещи.
Михаил посмотрел на время отправки. До среды оставалось меньше суток. Если в этом поезде вообще существовали сутки.
Он набрал: Буду в 19:00.
Сообщение повисло с серыми часами.
Поезд шёл дальше. За окном опять тянулось тёмное поле, редкие фонари, снег, которого не было на карте. Вагон качало мягко, почти убаюкивающе. Лёха ел курицу. Тамара Игоревна тихо плакала в салфетку, делая вид, что вытирает нос. Никита Шрам смотрел в блокнот и не писал. Геннадий Аркадьевич пил воду маленькими глотками. Аля сидела у окна с погасшим телефоном и впервые не пыталась выглядеть так, будто всё это её не касается.
Михаил держал игрушечный поезд и пытался вспомнить смех сына.
Пока получалось.
Глава 4. Чай без сахара
Михаил думал, что после возвращения из чужой жизни должно произойти что-нибудь соответствующее. Ну, например, он упадёт без чувств, проводница принесёт нашатырь, пассажиры соберутся вокруг, кто-то скажет: «Дышит», кто-то — «Я же предупреждал», а потом в углу заиграет невидимая скрипка. Вместо этого Лёха-Пельмень спросил про газированную воду, Аля молча подвинула ему место у окна, а Варвара Семёновна выдала постельное бельё с таким лицом, будто Михаил не только слетал в непрожитую семейную жизнь, но и задержал раздачу простыней.
Михаил убрал игрушечный поезд в карман куртки. Не в рюкзак. В рюкзаке он потерялся бы среди таблеток, зарядки, влажных салфеток и прочего барахла человека, который выехал из жизни без подготовки. В кармане поезд давил в бок. Неприятно. Зато честно.
Вагон после станции стал другим. Не внешне. Полки те же, занавески те же, кипяток в титане шипел, фольга Лёхиной курицы блестела, как небольшой бытовой алтарь. Но люди перестали сидеть в позах случайных пассажиров. Случайность закончилась. Теперь каждый знал: билет не шутит. А когда вещь не шутит, с ней сразу сложнее общаться.
Тамара Игоревна всё ещё держала контейнер на коленях. Она уже не прижимала его, а гладила крышку большим пальцем. С такой нежностью обычно гладят не пластик, а место, где раньше была чья-то рука.
— Вы там долго были? — спросила она вдруг.
Михаил поднял глаза.
— Не знаю.
— Ну… по ощущениям.
— Как вечер.
— А здесь прошло сорок минут.
— Наверное.
— И там… — она запнулась. — Там всё было настоящее?
Вопрос был странный, потому что в нём не было любопытства. Тамара Игоревна спрашивала не про Михаила. Она спрашивала заранее про себя. Как человек перед процедурой спрашивает: «Больно?» — хотя уже знает, что больно, просто хочет услышать, что можно вытерпеть.
— Да, — сказал Михаил. — Настоящее.
— Но не ваше.
Он посмотрел в окно. За стеклом снова было поле. Теперь уже без станции, без домиков, без фонарей. Только снег, темнота и рельсы, которые казались нарисованными прямо по ночи.
— Вот с этим сложнее, — сказал он.
Тамара Игоревна кивнула, будто именно этого и боялась.
Михаил поставил стакан на столик и достал телефон. Связи всё ещё не было. Он открыл галерею. Фотографии на месте. Вот Артём в прошлом году, высокий, худой, в чёрной куртке, стоит боком, потому что не хотел фотографироваться. Вот Лена на даче у друзей, уже после того, как они почти не разговаривали, но ещё до того, как признали это вслух. Вот мать у окна, в платке, улыбается и щурится от солнца. Он увеличил фотографию. На ногах у неё были тапки.
Михаил замер.
Тапки были видны плохо. Только нижний край кадра. Мягкие, домашние, с продавленной пяткой. Цвет — не разобрать. Серые? Голубые? Бордовые? Пиксели расползались. Он провёл пальцами, увеличил ещё. Картинка стала мутной, как воспоминание, которое кто-то потрогал мокрыми руками.
— Что ищешь? — спросил Лёха.
— Тапки.
— Хорошо. Уже интереснее, чем смысл жизни.
— Я не могу вспомнить, какого цвета были мамины тапки.
Лёха перестал жевать. Для него это