Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Отец Сони. Мелецкий. Сказали, что его хватил удар, — ответила Наташа, тоже шёпотом. — А Сонина мать уехала в Петербург почти сразу. Не вынесла тишины и одиночества. Так матушка говорила, я слышала.

Настя перевела взгляд на озеро. Туман сгустился над водой, и ей на мгновение почудилось движение в белой пелене. Будто кто-то высокий и бледный вышел на берег. Беззвучно. Бесшумно. Встал у самой кромки воды и смотрит. Настя моргнула — видение исчезло. Но ощущение взгляда осталось.

— Пойдёмте отсюда, — сказала Наташа хриплым, сорванным голосом. — Мне тут не нравится. Тут всё… другое. Незнакомое. Страшное.

— Но раз мы пришли… — Настя снова взяла кузину за руку. Пальцы Наташи были ледяными. — Мы справимся.

Они шагнули под арку. Скрипнуло кованое украшение над колоннами, а потом что-то ухнуло в глубине дома, будто эхом отозвалось. За спиной плеснула вода — отчётливо, громко, словно что-то тяжёлое вошло в озеро. Или вышло из него.

Даже сейчас было видно, как хорош когда-то был дом. Построенный из красного кирпича, окружённый розарием, но розы одичали, превратились в колючие, непролазные заросли. Белые и розовые лепестки валялись на земле, бурели, гнили. Все вокруг пропитано увяданием.

Девушки обошли дом справа. Наташа шёпотом рассказала, как увидела Соню в ту ночь из своего окна. Окно Сониной комнаты выходило на другую сторону.

— Вон там, — Наташа подняла руку и взвизгнула.

На широкой каменной террасе с балюстрадой в кресле сидела тёмная фигура.

Девушки замерли. Потом Наташа пропищала едва слышно:

— Аркадий Владимирович…

Мужчина по-прежнему молча смотрел прямо сквозь них, будто они были прозрачными — или их не существовало вовсе.

Прошло два года с момента гибели Сони, но казалось, что минуло двадцать — так сильно постарел некогда импозантный помещик. Густые тёмные волосы поседели за одну ночь, на бледной коже виднелись глубокие морщины, не возрастные, а прорытые горем, как трещины на высохшей земле. На лбу обнажился шрам — изогнутая серебристая линия на виске.

Бежать было неудобно и глупо. И страшно — потому что если бежать, то этот дом и этот человек останутся за спиной, а оборачиваться нельзя. Девушки осторожно поднялись по мраморным ступеням. Камень был холодным, скользким от влаги.

— Аркадий Владимирович, здравствуйте. Это я, Наталья Засекина.

Мужчина по-прежнему смотрел невидящим взглядом.

Потом вдруг спросил — тихим, безжизненным голосом, от которого кровь стыла в жилах:

— Вы сейчас уйдёте?

Это была не грусть. Это была надежда. Надежда на то, что они немедленно уйдут и оставят его одного — навсегда.

— Нет, господин Мелецкий. Мы не уйдём. — По ступеням поднялся иеромонах Филарет. Голос его звучал спокойно, но в нём появилась новая нота — стальная. — Мы пришли вас навестить. Справиться о вашем здоровье. Разве это не приятно?

Мелецкий молчал.

— Вы же не один здесь живёте? С вами кто-то есть?

Тишина. Тяжёлая, давящая. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и ждёт ответа.

Филарет легонько подтолкнул девушек к ступеням:

— Давайте узнаем, есть ли в доме кто-то ещё.

Настя повернулась — и тут ледяная рука схватила её за запястье.

Хватка была на удивление сильной — нечеловечески сильной для больного, разбитого человека. Девушка вскрикнула, увидев искажённое лицо Мелецкого. В глазах его больше не было пустоты.

Филарет навис над ними чёрной птицей. Полы рясы взметнулись на ветру, и Насте на миг показалось, что за спиной иеромонаха выросли крылья.

— Отпустите её, Мелецкий.

Настя схватила длинные ледяные пальцы и начала отрывать их от своего запястья — один за другим. Но он сжимал снова. А потом притянул её ближе, пока их лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Глаза их встретились — и Настя увидела в них не безумие. Она увидела ум. Острый, ясный, живой ум в мёртвом теле. Бледно-серые глаза смотрели на неё с пугающей осознанностью.

— Я знаю, что они сделали, — тихо сказал Мелецкий. Голос его больше не дрожал. Он был твёрдым. — Они не могут притворяться невинными передо мной.

Филарет схватил Настю за плечи и с силой оторвал от помещика.

В ту же секунду распахнулись двери, и на пороге появился лакей — бледный, растерянный, заспанный.

— Он причинил вам боль, барышня? Всё в порядке?

Настя кивнула, едва в силах говорить. В ушах всё ещё звучали слова Мелецкого: «Я знаю, что они сделали».

— Наталья Константиновна, простите, — кланялся лакей. — Мы не ждали гостей. Если бы вы предупредили, прислали посыльного… к нам никто давно не заходит. А барин… немного не в себе. Обычно он такой тихий. Вы просто его испугали.

Мелецкий откинулся в кресло, снова уставившись в пустоту невидящим взглядом, словно ничего не произошло. Словно рука, сжимавшая запястье Насти минуту назад, принадлежала не ему.

— Всё в порядке? — чуть громче спросил лакей, видимо решив, что барышни в шоке.

Честно говоря, так и было.

— Всё в порядке, — сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это было неожиданно… вот и всё.

— Я не думаю, что он хотел вам навредить, барышня. — Лакей почти до земли поклонился Филарету. — Батюшка, простите… что же не предупредили…

— Давно ваш барин был на исповеди? — спросил Филарет, не сводя глаз с Мелецкого.

— Да какая тут исповедь… — Лакей виновато развёл руками. — Первое время приезжал батюшка из деревни, да какой смысл… он и перестал ездить. К нам вообще никто не заходит уже, почитай, год. Вы первые.

— Аркадий Владимирович, — Филарет шагнул ближе к креслу. — Если вы хотите исповедоваться, я к вашим услугам. Или мы можем просто поговорить.

Но Мелецкий по-прежнему смотрел в пустоту. Только веки дрогнули — один раз, коротко, будто он услышал что-то, что не предназначалось для чужих ушей.

Филарет кивнул лакею, и они спустились с террасы. Лакей всё ещё кланялся и извинялся, когда они обходили дом. Остановились на подъездной дорожке перед тёмными окнами. Вдруг Наташа вскрикнула и вцепилась в Настю — так сильно, что ногти впились в кожу.

— Что случилось?

— Там… — Девушка клацнула зубами, кивнув на окно. — Там моё отражение. В окне.

— Чего ж ты испугалась?

— Мне на миг почудилось… — Наташа всхлипнула. — Что это Соня.

За воротами простиралась лужайка и несколько больших деревьев, отбрасывающих длинные тени — чёрные, неестественно вытянутые, словно пальцы, тянущиеся к ним. Вдали мерцал лунный свет на воде. Или это разыгралось воображение? Летом темнеет поздно… но здесь тьма наступила раньше, чем должна была. Или она просто не отпускала этот дом никогда?

После двух лет запустения пруды, несомненно, нужно осушить и очистить, прежде чем