Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров
Но как эти миры сосуществуют на одном «субстрате», то есть как «небесное» блаженство может сочетаться с земной оставленностью, лишенностью, заброшенностью? Как вообще могут ужиться рай и ад? И почему божественный Абсолют породил несовершенство материального мира?
Задавая эти вопросы, я сознаю, что они несут на себе человеческую эмоциональную окраску. Не будь ее, пропала бы вся их острота. Эти противоречия не имели бы никакого значения, если бы мы не рассматривали их с точки зрения чувствующих существ. Тогда все объяснялось бы сложноструктурированностью, многоуровневостью бытия, выражающей, скорее, его разнообразие, полноту и совершенство.
Между тем чувства — это то, что принадлежит сфере восприятия; то, что ближе к царству иллюзии, чем к реальному миру сущностей. Те из них, что мы считаем негативными, нежелательными, возникают только при определенных восприятиях; и, стало быть, если эти последние каким-то образом исключить или трансформировать (на что нацелены некоторые духовные практики), то тем самым снимутся все проблемы. И все же одна проблема в любом случае остается: это сама способность того, что я полагаю своей духовной основой, испытывать подобные негативные состояния. Как могла она зародиться внутри изначальной гармонии истинного бытия? Единственный ответ, который приходит мне на ум, — что на самом деле она часть этой гармонии.
Неудовлетворенность, отвращение, страх, боль, — все это те формы, которые принимает энергия отрицания, заставляющая мир двигаться вперед, отталкиваясь от наличного бытия и избегая застоя и омертвения. Может даже создаться впечатление, что наш удел — служить топливом для этого движения.
Такое понимание своего места в мире, конечно, не вдохновляет. Пусть это выглядит эгоистично, но все же какое нам может быть дело до вселенской гармонии, если она достигается ценой наших страданий? Да и что такое тогда «вселенская гармония»? Может ли страдание жертвы компенсироваться довольством хищника, утолившего голод? Как соизмерить подобные аффекты разных сознаний и свести в одно изящное уравнение? Кажется, что пока остается множественность сознаний, такая задача в принципе не разрешима.
Только единое Сознание, охватывающее все бытие, может примирить в себе столь различные состояния, и именно потому, что для него они перестают быть отдельными состояниями и становятся лишь моментами в движении единого сознательного потока, подобно тому как противоречащие друг другу суждения и устремления органически сочетаются во внутренней жизни человеческой личности. Чтобы приобщиться к этому потоку, наше маленькое «я» должно перестать цепляться за свою самость, преодолеть свою обособленность и слиться с большим «Я».
Но если мы погрузимся в блаженство божественной жизни или нирваны, то мы перестанем быть проводниками энергии, толкающей мир вперед. Наше место, впрочем, займут другие, и общий баланс того, что мы называем удовольствием и страданием, добром и злом, в целом не изменится. (Да и вряд ли возможно по-настоящему «выйти из игры», навсегда покинув не только «сансарическое» существование, но и управляющий им духовный мир, где также царит множественность.)
Попробуем, однако, внимательнее приглядеться к тому, что скрывается за нашими понятиями страдания и зла.
Зло — это все то, что заставляет чувствующее существо страдать. Наиболее очевидная и универсальная форма страдания — физическое страдание, то есть боль.
Что происходит, когда боль охватывает сознание? О чем она говорит (не будем забывать о ее сигнальной функции)? Представляется, что боль возвещает о наступлении хаоса, вторгающегося извне или возникающего изнутри и нарушающего привычный порядок и цельность той картины мира, которая сложилась в сознании. Но затрагивает ли этот хаос реальный мир? Или же это лишь пустая угроза, вся сила которой зиждется на том, что мы в нее верим?
То, что мир, каким мы его видим, не реален, кажется, не нуждается в особом обосновании. В сущности, это аксиома, из которой исходит философское познание. Очевидно, что мир, который мы знаем и воспринимаем, — лишь отражение реального мира в нашем сознании. К тому же то, что нам кажется целостными объектами, на самом деле состоит из частей, которые в свою очередь состоят из частей (даже такие элементарные частицы, как кварки, возможно, состоят из еще более элементарных частиц — гипотетических преонов). Поэтому наблюдаемый нами распад макрообъектов не является подлинной катастрофой — он не затрагивает сущностных основ бытия.
Какой бы материальный объект или явление мы ни рассматривали, существование его — конечно, оно не принадлежит ему как постоянное, неотъемлемое свойство; то есть это «существование» — не настоящее, а призрачное. Можно предположить, что сама материя как целое существует постоянно. Но что такое материальная основа, очищенная от всех материальных явлений, и следует ли называть ее материей? Очевидно, что это тот самый «субстрат», о котором говорилось в начале главы. А все в строгом смысле слова «материальное» (= физически материальное) — лишь кажимость, майя, если воспользоваться индуистской терминологией. Нам, разумеется, сложно в это поверить — как сложно было много веков назад поверить в гелиоцентрическую систему, ежедневно наблюдая движущееся по небу солнце (хотя, рассуждая логически, ничто не мешало заключить, что такой видимый эффект вызван движением Земли, а не Солнца). Похожим образом и привычная материальность мира является лишь обманчивой видимостью, а вовсе не незыблемым фактом, вокруг которого должно вращаться все наше мировоззрение.
Соответственно, когда боль сигнализирует о разрушении материального тела, это не означает, что рушатся основы нашего бытия. Если мы вообще причастны бытию (а что-то в нас, несомненно, причастно), то наше существо неподвластно такому разрушению. Рушится иллюзорная картина мира, в которой мы считали свое тело реально существующим, и, как всякий крах иллюзий, это тяжело.
С другой стороны, тот хаос, якобы грозящий поглотить сознание, который приносит с собой боль, не есть подлинное разрушение сознания. Захлестываемое волнами боли сознание продолжает фиксировать образы окружающего мира и не утрачивает воспоминаний, а когда боль стихает — постепенно возвращается к прежнему мировосприятию и к своей обычной деятельности (и даже если они нарушаются, то при этом повреждается не сознание как таковое — оно продолжает функционировать, насколько это возможно, в изменившихся обстоятельствах, — а психика и структуры мозга). Боль не разрушает сознание; она лишь одно из его состояний, которое, как и всякое состояние сознания, пере-живается, «накладываясь» на предыдущие состояния, а не «затирая» их, и сменяется последующими.
Правда, признав боль обычным и, в некотором роде, естественным для сознания