О психологии бессознательного - Карл Густав Юнг

лишь тогда, когда дух и инстинкт пребывают в гармонии. Недостаток одного или другого аспекта приводит к увечью или, по крайней мере, к односторонности, которая легко переходит в патологию. Избыток животного начала искажает цивилизованного человека; избыток цивилизации порождает больных животных. Данная дилемма обнажает безграничную неопределенность, которую Эрос припас для человека. В сущности, Эрос есть сверхчеловеческая сила, которую, как и саму природу, можно подчинить и использовать. Однако триумф над природой дорого обходится. Природа не требует никаких объяснений; она просит лишь о бережном и разумном отношении к себе.

33

«Эрос – великий демон», – говорит Сократу мудрая Диотима. Нам никогда не удастся победить его, а если удастся, то это будет лишь во вред. Эрос не вся наша внутренняя природа, но один из ее важнейших аспектов. Таким образом, сексуальная теория невроза, предложенная Фрейдом, построена на верном принципе. Главный недостаток ее состоит в односторонности и ограниченности; кроме того, она весьма опрометчиво пытается ухватить неуловимый Эрос с помощью грубой сексуальной терминологии. В этом отношении Фрейд является типичным представителем материалистической эпохи[18], мечтающим решить загадку мироздания в пробирке. С годами Фрейд и сам признал этот недостаток равновесия в своей теории и противопоставил Эросу, который он называл либидо, инстинкт разрушения или смерти[19]. В одной из работ Фрейда, опубликованных уже после его смерти, сказано:

34

Я вынужден ограничиться этим беглым упоминанием, не вдаваясь в сомнительную природу данного понятия. Очевидно, что жизнь, как и любой процесс, имеет начало и конец и что всякое начало есть также начало конца. Судя по всему, в данном случае Фрейд имеет в виду, что каждый процесс – явление энергетическое и что всякая энергия может возникать лишь из напряжения противоположностей.

35

До сих пор мы рассматривали проблему этой новой психологии преимущественно с точки зрения Фрейда. Несомненно, он показал нам нечто истинное, нечто в высшей степени реальное, чему наша гордость, наше цивилизованное сознание может сказать «нет», хотя что-то другое в нас говорит «да». Многие люди находят данный факт крайне раздражающим; он вызывает у них враждебность или даже страх; как следствие, они не желают признавать конфликт. В самом деле, мысль, что человек обладает теневой стороной, которая состоит не просто из маленьких слабостей и причуд, а из демонического динамизма, пугает. Индивид редко это осознает; ему, как индивиду, кажется невероятным, чтобы он при любых обстоятельствах мог выйти за пределы себя. Но стоит этим безобидным существам сбиться в толпу, как рождается исступленное чудовище; каждый есть лишь крошечная клеточка в теле этого чудовища, а значит, ему приходится сопровождать сего зверя в его кровавых бесчинствах, а то и оказывать ему всяческую помощь. Смутно подозревая об этих мрачных возможностях, человек закрывает глаза на теневую сторону человеческой природы. Он слепо борется против целительной догмы о первородном грехе, хотя она поразительно правдива. Более того, он даже не решается признать конфликт, который столь мучительно ощущает. Неудивительно, что психологическая школа, акцентирующая нашу темную сторону – даже если она предвзята в том или ином отношении, – будет неугодной, если не сказать пугающей, ибо она заставляет нас открыто взглянуть в бездонную пропасть данной проблемы. Смутное предчувствие подсказывает нам, что без этой отрицательной стороны мы не можем достичь цельности, что мы обладаем телом, которое, как и все тела, отбрасывает тень, и что если мы отрицаем это тело, то утрачиваем трехмерность и становимся плоскими, нематериальными. Однако это тело – зверь со звериной душой, организм, беспрекословно подчиняющийся инстинкту. Объединиться с этой тенью – значит сказать «да» инстинкту, тому непреодолимому динамизму, который вечно таится на заднем плане. Именно от этого стремится нас спасти аскетическая мораль христианства, рискуя, однако, дезорганизовать животную природу человека на самом глубинном уровне.

36

Прояснил ли кто-либо для себя, каково сказать «да» инстинкту? Именно это желал и проповедовал Ницше, причем со всей свойственной ему серьезностью. С необычайной страстью он принес в жертву себя, всю свою жизнь идее Сверхчеловека, который, подчиняясь инстинкту, выходит за пределы себя. И как же прошла эта жизнь? Так, как сам Ницше пророчил в «Заратустре», в том фатальном падении канатного плясуна, «человека», который не желал быть «превзойденным». Заратустра говорит умирающему канатоходцу: «Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело!» Позже карлик скажет Заратустре: «О Заратустра, ты камень мудрости, ты камень, пущенный пращою, ты сокрушитель звезд! Как высоко вознесся ты, но каждый брошенный камень должен упасть! Приговоренный к самому себе и к побиению себя камнями: о Заратустра, как далеко бросил ты камень, но на тебя упадет он!» Когда же прокричал он над собой свое «Ессе homo!»[21], было уже слишком поздно, как и тогда, когда это выражение произнесли впервые, и распятие души началось еще до того, как умерло тело.

37

Необходимо в высшей степени критически взглянуть на жизнь того, кто учил говорить «да», дабы оценить влияние этого учения на собственную жизнь учителя. Рассматривая жизнь Ницше с данной точки зрения, нельзя не признать, что он жил по ту сторону инстинкта, в недосягаемых высях героического величия. Эту возвышенность он поддерживал благодаря строжайшей диете, тщательно выбранному климату и большому количеству снотворного – до тех пор, пока напряжение не разрушило его мозг. Он призывал говорить «да», но сам говорил «нет». Его отвращение к людям, к человеческому животному, который живет инстинктом, было слишком велико. Вопреки всему, он так и не смог проглотить жабу, которую часто видел во сне. Рычание льва Заратустры загнало обратно в пещеру бессознательного всех «высших» людей, которые требовали жить. Посему его жизнь не убеждает нас в его учении. Ибо «высший» человек хочет засыпать без хлорала, жить в Наумбурге и в Базеле, несмотря на «туманы и тени». Он хочет иметь жену и потомство, пользоваться особым положением и уважением среди стада, он жаждет бесчисленного множества самых обыкновенных вещей. Ницше не следовал этому инстинкту, не питал животное стремление к жизни. Несмотря на все свое величие и важность, Ницше был патологической личностью.

38

Но чем же он жил, если не инстинктом? Можно ли действительно обвинить Ницше в том,