Лев Клейн - Другая любовь. Природа человека и гомосексуальность

Нуреев недаром так примеривает ощущения раненного Джеймса к себе.

«Ведь именно такое же случилось когда-то и со мной… в России. Я понимаю, что этот подросток должен чувствовать. Я возвращаюсь из Лондона в Москву. Я вижу свое отрочество и больничную палату. <…> Господи, какая была жгучая боль! Зачем она опалила меня опять? Я злобно вздрагиваю и незаметно дотрагиваюсь до залеченного места. Я ненавижу их всех… в той Москве» (Рюнтю 1995: 181).

Нет никакой уверенности, что все эти приключения пережиты Нуреевым, а не его биографом.

Так или иначе, Нуреев давно отбыл в эмиграцию (проделал свой знаменитый «прыжок свободы» с трапа отлетающего самолета в Париже), потом стал первой фигурой в мировом балете, любил многих и умер от СПИДа, а «телевизоры» остались. Остался повседневный риск гомосексуалов, и осталась его жажда, сформированная эволюцией у всех мужчин — как жажда овладения и преодоления. Жажда испытывать возбуждение борьбы и азарта.

Трипп считает, что именно это чувство делает женщин особенно привлекательными, а мужскую тягу к ним особенно неодолимой как раз там, где женщины труднодоступны, как это и имеет место в мусульманских обществах, где на гомосексуальные утехи холостых мужчин смотрят сквозь пальцы, но женскую честь берегут свирепо. По мнению Триппа, именно это способствует повышению рождаемости в этих обществах.

На мой взгляд есть еще одно обстоятельство, превращающее гомосексуальную активность в средство сдерживания гомосексуальной ориентации. Это обстоятельство — действие открытого Вестермарком инстинкта притупления полового чувства от привычности, обыденности.

Возникший для предотвращения кровосмешений, этот инстинкт ведет к любопытному парадоксу: если только гомосексуальность не заложена в натуре подростка, то его подростковый гомосексуальный опыт обычно не стимулирует развитие гомосексуальной ориентации, а противодействует ей. Как спартанские мальчики, так и мальчики племени самбия, для которых сексуальное общение с мужчинами было обычным, доступным и будничным, по достижении зрелости с удовольствием и энтузиазмом переключались на женщин, столь таинственных и манящих. Можно назвать это явление парадоксом самбии.

Конечно, Спарта звучит привычнее для нашего уха, но звания «парадокса Спарты» больше заслуживает другая сторона дела: понуждаемые педерастическим воспитанием, казалось бы, к освоению женской роли, спартанцы вырастали как раз жесткими воинами (Pacion 1970). Впрочем, воинские доблести характерны для столь многих гомосексуалов, а гомосексуальность (и часто пассивная) для столь прославленных воинов и полководцев, что это заслуживает особого анализа.

Рассмотрев сложение сексуального поведения у человека как вида (филогенез), можно перейти к формированию сексуальной ориентации у индивида (онтогенез). Большое значение в этом приписывается освоению социально-половой (гендерной) роли: мальчик осознает свою принадлежность к мужскому полу. С возраста около 2 лет он усваивает, что надо говорить о себе в мужском роде («я пришел», а не «я пришла»), хотя и не может обосновать это. Позже, в 3–4 года, — что ему приличествует мальчиковая одежда, но другие признаки пола для него еще не существенны, хотя и известны ему обычно. Он еще мыслит пол как нечто приобретенное и заменимое, может спросить родителей, кем они были в детстве — мальчиками или девочками, станет ли он когда-нибудь женщиной. Затем в 6–7 лет происходит резкая дифференциация половых установок. Мальчик осознает, что его пол необратим, что он должен проявлять решительность и смелость, что его забавы это мальчишеские игры (военные, спортивные, строительные) и ему неуместно играть с девочками.

Но как он осваивает переход к мужскому взгляду на женщину? К роли влюбленного, сексуального партнера, любовника, мужа?

Поскольку мужская социально-половая роль предписывает мальчикам особое поведение, отличное от поведения девочек, мальчики сторонятся девочек и не проявляют к ним интереса. Таким образом, социально-половая роль в начальный период мальчикового развития (самый важный для сексуальной ориентации) скорее тормозит освоение биологически-половой роли, чем поддерживает его. Когда происходит половое созревание и появляется физиологически ощущаемая сексуальная напряженность, то ее направляют в русло тяготения к противоположному полу какие-то другие силы. Какие?

Важное место занимает, конечно, общее давление среды — внедрение социальных норм в сознание, наблюдение семейных и влюбленных пар, свадеб, ознакомление с романами и любовными песнями, рассказы старших и сверстников — всё это создает представление о том, как надлежит удовлетворять свои половые потребности. Возникает мужское сознание, ориентированное на соединение с женщиной.

Это когда всё идет по стандартному руслу, как надо. Если же появляются какие-то отклонения, в силу вступают негативные реакции среды, прежде всего в семье, затем в школе — в компании сверстников.

В традиционной американской семье отец рад, если сын растет физически хорошо развитым, увлекается спортом, участвует в соревнованиях. «Он приемлет и продолжает культивировать те мужские ценности, которые его отец усвоил от своего отца: воняющие потом башмаки, непослушание матери, готовность идти на риск — вот части этого» (Silverstein 1982: 24). Аналогичные, хотя и несколько иные ценности надлежит усваивать в других культурах — будь то возня с лошадьми, драки на улицах или рыбалка. А вот с мальчиками, интересы которых не отвечают представлениям отца о мужественности, возникает напряженность. Мальчик, интересующийся книжками, балетом или оперой, тогда как его братья живут интересами спортивной команды, озадачивает отца. Он, выходит, «отвергает ценности и убеждения отца, хуже того — он, оказывается, не повторяет отца под копирку» (Silversein 1982: 25). Отец чувствует отчуждение и считает себя оскорбленным и отвергнутым. Сын чувствует это недовольство отца и отходит от него еще больше. Он обычно находит утешение в близости к матери.

Но когда выясняется, что его необычность не ограничивается интеллектуальными интересами и вкусами, а затрагивает сексуальную сферу, в семье назревает драма. Против его сексуальной ориентации, считая ее ошибочной, болезненной или злонамеренной, выступают как отец, так и мать.

Среди биографий в книге Лемке есть одна, где подробно рассказано о реакции матери на обнаруженную гомосексуальность сына, об упорном и длительном давлении на него. Иозеф вернулся из армии, где он вступил в связь со своим напарником по комнате, а после армии вел с ним любовную переписку. Он учился в мединституте в другом городе и жил у приятельницы своей матери. Мать, сама врач, часто к нему приезжала.

«Однажды вечером я пришел из Универа, и в общей комнате сидел Совет Богинь. Визит матери без предупреждения сулил опасность. Ее выражение лица свидетельствовало, что заседали они изнурительно и всерьез. Я еще держал в руках ручку от двери, как начался убийственный спектакль. Без вводных слов мать выпалила из всех орудий. Свинья, гомик, педераст, грязная собака. Я был как глухой. <…> В моем черепе билась одна мысль: эта женщина тебе не мать.

Когда спазма медленно отпустила меня, я закричал в ответ. Своих слов я сегодня не помню. До того все письма моего армейского приятеля я тотчас по прочтении уничтожал, только последнее я засунул в бельевой ящик между нижним бельем. Мне не могло прийти в голову, что столь культурная женщина с наилучшими манерами будет тайком совать нос в мое нижнее белье. <…> На следующий же день они вдвоем потащили меня к врачу. Своего гомика они взяли в середину, чтобы он по дороге не удрал. Всё было договорено, никаких ожиданий. Обе охотно ворвались бы в кабинет обследования.

Без стеснения я разговаривал с врачом о моих чувствах к моему другу и что они много, много сильнее, чем то, что я до сих пор чувствовал по отношению к девушкам. Никакого сравнения. Он заинтересованно слушал меня и делал себе пометки. Через десять минут он выслал меня. После этого он попросил в комнату мою мать. Через пять минут она вышла наружу онемевшая, с лицом, белым, как мел. Ей пришлось ненадолго присесть.

Врач объяснил ей, что если я не хочу спать с девушками, решать это мне, мне ведь как-никак почти двадцать один. Его опыт с другими пациентами показывает, что ничего с этим поделать нельзя. Это не болезнь, любая терапия может лишь повредить. <…>

Покачивая головой, моя хозяйка комментировала сообщение моей матери. «Этого-же-не-может-быть!» Она уговорила мать обратиться к более опытному профессору. Вняв совету еще одной подруги матери, тоже врача, они повезли сына к профессору. Профессор оказался психоаналитиком в духе Фрейда. Он потребовал неоднократных визитов, во время которых пытался выяснить, не было ли у пациента сексуальной тяги к одному из родителей. Очень недоверчиво восприняв ответ, что не было, он долгими монотонными речами стремился внушить пациенту, как это хорошо иметь связь с женщиной и как плохо уклоняться к связи с мужчиной. Он клал пациента на кушетку, где тот засыпал под монотонные уговоры и видел сны, в которых перед ним был его друг. Эрекцию, заметную через его брюки, профессор воспринимал как свидетельство успеха своих внушений. Наконец, пациент потребовал беседы сидя, глаза в глаза, отказавшись лежать на кушетке, а потом, удрученный тем, что от друга прибыло скверное письмо (с отказом от дальнейшей переписки, поскольку он женится), вообще перестал разговаривать. Профессор отказался от лечения.