Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
1
Поиск языка
Теория быта
От редакции. <Предисловие к книге «Словесность и коммерция»>
Авторы этой книги не предполагают вовсе, что так называемый литературный быт (термин Б. М. Эйхенбаума) является первопричиной литературной эволюции. Но они считают, что анализ литературного быта может дать нам материал для анализа изменения функции литературы в разное время.
Понятия: писатель, автор, сочинитель и понятия: <sic!; пропуск в тексте> и нуждаются в уточнении. Пересмотру подлежит прежде всего объем этих понятий в отношении канонизированной литературы к литературе неканонизированной.
Понятия: писатель, автор, сочинитель и понятия: творчество, литературный труд тоже все время изменяются, и некоторые следы подобных изменений мы видим в гонорарных книгах Смирдина.
Как текучее понятие стремится укрепиться в слове, так литературная эволюция тяготеет к фамилиям, к условным знакам, создавая этим легенды.
Цель книги товарищей Грица, Тренина и Никитина – это рассредоточить Смирдина. Отделить сложный факт появления профессионального писателя от «Новоселья» в лавке на Невском.
Ценным в книге моментом является намечающаяся связь Смирдина с так называемой лубочной литературной. Под этим углом зрения Смирдин становится понятным, и его биография социологизируется.
Новый класс перенанял руками Смирдина писателей, не создав для них новые условия труда, а распространив уже выработанные для своей литературы нормы.
Одновременно мы видим вместо переворота в литературе вытеснение одного течения другим и понимаем причины такого вытеснения.
Большое место в книге занял до-Смирдинский период. Это произошло потому, что понадобилось разрушать легенды о чисто дворянской литературе Екатерининского времени.
Необходимость вводить новые материалы, собирать их сузила пределы анализа в книге. Труд товарищей является, таким образом, предварительным. Но уже в нем им удалось избегнуть психологизма и биографизма.
Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир»
Юрию Тынянову
Приношу благодарность товарищам, помогшим мне в моей работе:
В. В. Тренину, с которым вместе мы прошли все этапы написания книги, Л. Я. Гинзбург, сделавшей для меня сверку толстовского текста с Тьером, М. Никитину, просмотревшему Михайловского-Данилевского.
Юрия Тынянова, Осипа Брика, Бориса Эйхенбаума благодарю за ряд указаний.
Роману Якобсону привет.
Предисловие
В начале своей книги я должен сделать несколько оговорок. Эта книга – не юбилейная. Юбилей же обычно состоит в безотчетном прославлении и принятии писателя, изолированного от своей эпохи, как определенного эстетического целого. Это неправильно.
Толстой 60‑х годов ближе связан с Боткиным 60‑х годов, чем с Толстым 1910 года.
Толстой создан своим временем, и он удачник из своей семьи.
Тентетников, по мнению Чичикова, в своей деревне мог бы писать историю отечественных генералов. Это было, очевидно, типовым или типообразным занятием ученого дворянина в деревне.
Гениальный Толстой эту книгу написал. Связь Льва Николаевича с его временем, с бесчисленными книгами, изданными, по словам Толстого, «иждивением правительства», увлекла меня, и я посвятил большую часть своей работы выяснению вопроса связи Толстого с его классом. Это увлечение объясняется влиянием на меня нового, непривычного для меня материала. Менее отчетливо удалось провести мне в моей работе вопросы жанра.
Факт должен быть принят жанром. Здесь нет никакого идеализма, мы знаем, например, что в Англии работают старые машины; к качеству товара, производимого на них, привык потребитель, и хотя можно поставить новые машины, более продуктивные, но машины (жанр) не меняются. Попадая в литературу, факт глубоко деформируется в самой своей тематике, попадая в систему и окрашиваясь эмоциональным тоном ряда. Возьмем пример: Лев Николаевич Толстой свою еще не опубликованную целиком биографию начинает рассуждением о том, что ее можно написать различными способами, например в стиле исповеди Руссо, и тогда это будет соблазнительная книга, и тут же упоминает о том, что первый раз он описал свое детство в стиле Стерна и Тепфера.
Еще не опубликованная толстовская биография литературно очень высококачественна, но, конечно, большое умение автора в ней не освобождает его от изменения материала. Отрывок написан Львом Николаевичем с выделением деталей. Берется какая-нибудь деталь и проводится через большой отрывок, который ею как бы инструментируется. Целый отрывок жизни мальчика то уравнивается запаху орехов, то на первый план выводятся восхитительные мыльные пузыри на руках моющейся бабушки. Таким образом, и это последнее слово у Льва Николаевича о своем детстве является всего только последним словом его литературного умения.
Приведу еще пример. Мы все знаем знаменитый рассказ Толстого о «муравейных братьях и о зеленой палочке», где детская игра через ассоциации с масонством, отмеченная самим Толстым, доводится до какого-то благородного заговора в пользу мира.
У Бирюкова рассказ о «муравейных братьях» приводится дважды, причем, вероятно, это объясняется тем, что цитата не совсем выходила.
Приведу вторую цитату и обращаю внимание особенно на ее конец:
Выражалось это чувство вот как: мы, в особенности я с Митенькой и девочками, садились под стулья, как можно теснее друг к другу. Стулья завешивали платками, загораживали подушками и говорили, что мы «муравейные братья», и при этом испытывали особенную нежность друг к другу. Иногда эта нежность переходила в ласку, гладить друг друга, прижиматься друг к другу, но это было редко, и мы сами чувствовали, что это не то, и тотчас же останавливались (Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. Берлин, 1921. Т. I. С. 94).
Это совершенно не так невинно, как можно подумать. И Толстой, со своей ранней сексуальностью, конечно, это понимал.
Разгадаем фразу: «Прижимались друг к другу».
…В эту эпоху жизни совершенно постепенно, само собой, невольно появляется влечение к другому полу. Оно выражается в стремлении к прикосновению (напр., к объятиям) без прямого участия половых органов уже до настоящей половой зрелости (Сборник «Сексуальная педагогика». М.: Берлинский центральный институт воспитания, 1926. С. 18).
Точно так же и стегание молодым Толстым самого себя веревкой тоже может быть разгадано не как религиозное истязание, а как эротическое. И Лев Николаевич с громадной привычкой к анализу, конечно, знал эти две разгадки душевного состояния, тем более что прямые ответы он мог бы найти у Руссо, но он написал свою книгу в определенном жанре и выбрал жанр как систему определенной деформации материала, не пожелав написать другую, соблазнительную книгу. Поэтому не нужно думать, что простая установка известных истин, например указание на то, что Толстой был помещик, что Толстой был «военный», могли бы объяснить толстовское творчество. Здесь сказался спрос литературной истории, которая позволила некоторым чертам толстовского характера осуществиться в литературе.
Тот материал, который привожу я, несколько противоречит основным толстовским легендам, но он предварительно должен быть проверен на новом материале, еще не опубликованном. Это – одно из предисловий к 96-томному изданию Толстого, материал которого, к сожалению, мне, не по моей вине, неизвестен, и поэтому я предлагаю всю свою книгу только как материал для обсуждения.
Я думаю, что дневники Толстого покажут нам всю разницу между писателем и человеком и сложность закона стилевого превращения материала.
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.