Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Славь тако Александра век
И охраняй нам Тита на престоле.
Будь купно страшный вождь и добрый человек,
Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.
Да, счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле…
Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово». Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый Росс», и граф Илья Андреевич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров – Беклешова и Нарышкина, – что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее – поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.
Перед самым обедом граф Илья Андреевич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреевич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.
Граф Илья Андреевич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угощал князя, олицетворяя в себе московское радушие.
– Здоровье государя императора! – крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажнились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы, раздавайся». Все встали с своих мест и закричали «ура», и Багратион закричал «ура» тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из‑за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. «Здоровье государя императора, – кричал он, – ура!» Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться и, улыбаясь своему крику, переговариваться. Граф Илья Андреевич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки, и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона, и опять голубые глаза графа увлажнились слезами; «ура» опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова:
Тщетны Россам все препоны,
Храбрость есть побед залог,
Есть у нас Багратионы,
Будут все враги у ног и т. д.
Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых все больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и, наконец, отдельно, за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался (Война и мир. Т. II. С. 12–17).
Нова вся эта сцена только благодаря композиционной обработке. Л. Толстой не только ввел в нее своих героев, но и дал им другое действие, сцена остранена мыслями Пьера об измене жены, его колебаниями перед вызовом.
Глава восьмая. Деформация исторического материала в романе
Рассматривая источники «поездки Балашева» и толстовский текст ее, мы видим, что материала стало больше, Толстой уже начал сводить источники, контаминировать их. Одновременно изменялся и способ использования источника.
Толстовское отношение к истории изменилось, он начал борьбу с ее традиционными построениями.
Начало «поездки» как будто представляет переходный этап от манеры «Аустерлица» к новой манере. Развертыванию подвергается все тот же Михайловский-Данилевский, но установка автора дана на снижение исторической фразы.
Михайловский-Данилевский:
…Скучая однообразно жизнью, генерал-адъютанты просили его величество удостоить своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, 1)загородном доме Бенигсена. Во время бала приехал курьер с донесением, 2)что неприятели наводят мосты на Немане. 3)Министр полиции Балашев, к которому явился курьер, тихонько доложил государю о полученном известии. Император приказал Балашеву хранить его в тайне. Бал длился еще около часа. Никто не догадывался о важности привезенного донесения.
Большая часть ночи с 12 на 13 проведена государем в трудах и без сна. Ему одному предлежало подъять исполинское бремя защиты империи и прав человечества.
…13‑го июня в 10 часов вечера император велел позвать к себе Балашева и сказал ему:
«Ты, верно, не ожидаешь, зачем я тебя призвал. Я намерен отправить тебя к Наполеону. Я сейчас получил донесение из Петербурга, что нашему министерству иностранных дел прислана нота от французского посла графа Лористона, с изъяснением, что неотступное требование паспортов князем Куракиным для выезда из Франции принимается за разрыв и вследствие того дано приказание Лористону просить пропусков и ехать из России.
Итак, в первый еще раз я вижу причину, хотя весьма слабую, которою пользуется Наполеон, как предлогом к войне, но и та ничтожна, потому что князь Куракин требовал паспортов сам собою, не имея от меня на то повеления. Он видел, что все едут из Парижа, и Наполеон, и Мааре, и заключая, что после них не от кого будет получить паспорта, настоятельно требовал его прежде отъезда Наполеона.
Наполеон прислал ко мне своего генерал-адъютанта графа Нарбонна, который когда-то был военным министром; в соответственность сего я решился отправить тебя. Хотя, впрочем, между нами сказать, я не ожидаю от этой посылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы. Я дам тебе письмо к Наполеону. Будь готов к отъезду».
Во втором часу пополуночи государь опять послал за Балашевым, прочитал ему свое письмо к Наполеону и, отдавая оное, велел сказать Наполеону словесно, что если он намерен вступить в соглашение, то переговоры могут тотчас же начаться, однако, с одним непременным условием, чтобы армии его отступили за нашу границу. 4) – В противном случае, – присовокупил государь, – даю Наполеону обещание: пока хоть один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принимать ни одного слова о мире (Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны. Ч. I. С. 168–172).
Л. Толстой:
После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь