Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Война двенадцатого года – это как бы крымская кампания, но удачно совершенная, причем Толстой сам сознает сказочность своего пересказа. В своей «Яснополянской школе», которую Борис Михайлович Эйхенбаум чрезвычайно удачно определил как литературную школу Толстого, Л. Н. так рассказал будущее содержание своего романа «Война и мир»:
Немец, мой товарищ, стоял в комнате. – А, и вы на нас, – сказал ему Петька (лучший рассказчик). – Ну, молчи! – закричали другие. Отступление наших войск мучило так слушателей, что со всех сторон спрашивали объяснений – зачем? И ругали Кутузова и Барклая: – Плох твой Кутузов. – Ты погоди, – говорил другой. – Да что ж он сдался? – спрашивал третий. Когда пришла Бородинская битва и когда в конце ее я должен был сказать, что мы все-таки не победили, мне жалко было их: видно было, что я страшный удар наношу всем. – Хотя не наша, да и не ихняя взяла! – Как пришел Наполеон в Москву и ждал ключей и поклонов, все загрохотали от сознания непокоримости. Пожар Москвы, разумеется, одобрен. Наконец наступило торжество – отступление. – Как он вышел из Москвы, тут Кутузов погнал его и пошел бить, – сказал я. – Окорячил его! – поправил меня Федька, который, весь красный, сидел против меня и от волнения корчил свои тоненькие черные пальцы. Это его привычка. Как только он сказал это, так вся комната застонала от гордого восторга. Какого-то маленького придушили сзади, и никто не замечал. – Так-то лучше! Вот те и ключи, и т. п. – Потом я продолжал, как мы погнали француза. Больно было ученикам слышать, что кто-то опоздал на Березине, и мы упустили его; Петька даже крикнул: – Я бы его расстрелял, зачем он опоздал. – Потом немножко мы пожалели даже мерзлых французов. Потом, как перешли мы границу, и немцы, что против нас были, повернули за нас, кто-то вспомнил немца, стоявшего в комнате. – А, вы так-то? то на нас, а как сила не берт, так с нами? – и вдруг все поднялись и начали ухать на немца так, что гул на улице был слышен. Когда они успокоились, я продолжал, как мы проводили Наполеона до Парижа, посадили настоящего короля, торжествовали, пировали, только воспоминание крымской войны испортило нам все дело. – Погоди же ты, – проговорил Петька, потрясая кулаками, – дай я вырасту, я же им задам! Попался бы нам теперь Шевардинский редут или Малахов курган, мы бы его отбили… – Больше не будет? – Нет. – И все полетели под лестницу, кто обещал задать французу, кто укорял немца, кто повторял, как Кутузов его окорячил. «Sie haben ganz russisch erzählt (вы совершенно по-русски рассказывали), – сказал мне вечером немец, на которого ухали. – Вы бы послушали, как у нас рассказывают эту историю. Вы ничего не сказали о немецких битвах за свободу!» (Sie haben nichts gesagt von den deutschen Freiheits Kämpfen).
Я совершенно согласился с ним, что мой рассказ не была история, а сказка, возбуждающая народное чувство (Толстой Л. Собр. соч. / Ред. Бирюкова. Т. XIII. Яснополянская школа. Ноябрь, декабрь).
Теперь, сделавши эти предварительные замечания, перейдем к вопросу, что вытеснил Толстой из своих материалов.
«Хамово отродье» – картина русского быта – Ушакова Василия Аполлоновича, – так назывался рассказ о двенадцатом годе, напечатанный в третьем томе «Сто русских литераторов». Содержание этой повести следующее: дворовый воспитывается вместе с барчуком, переносит от него всякие издевательства, но не ссорится с ним, потом становится его лакеем, поворовывает у барина, становится чиновником, богатеет, дает взаймы барину деньги, в результате покупает барское имение, оставляя своего друга барина пожизненным управляющим без отчета. После этого он держит в своем имении свою бывшую барыню, но крестьяне бунтуют против помещика из своей среды, и подьячий вынужден просить ее уехать из своего имения. Дворянка уезжает, увозя с собой икону божьей матери, и проклинает Вязьмина. В исполнение этого самого проклятья сын Вязьмина при вступлении Наполеона в Россию переходит на сторону наполеоновских войск и гибнет при отступлении.
Слова «хам», «хамское», «хамово» чрезвычайно пестрят в этом отрывке. Любопытно отметить, что среди действующих лиц ушаковского рассказа есть Шельме, тот самый Обер-Шельме – торговец модными товарами, который попал к Толстому в «Войну и мир»; правда, вероятно, не из этого источника, а из Жихарева. Из рассказа, может быть, Толстому неизвестного, мы видим возможность такого представления русского разночинца – он во время двенадцатого года переходит на сторону Наполеона, и вообще видим, что классовый вопрос и вопрос о новых соперниках дворянства в двенадцатом году в России чрезвычайно обострился.
Возьмем Рафаила Зотова, роман которого «Леонид, или Некоторые черты из жизни Наполеона» находился в библиотеке Толстого. Основной герой – Леонид-дворянин, но дворянин, только что получивший дворянство. Дворянин из семинаристов. Его так и ругают «семинаристом».
«А угрюмый твой товарищ, которого мы прозвали семинаристом» (с. 4). – Этот Леонид, участвуя в сражениях, потом поставлен перед необходимостью перейти на сторону Наполеона и, правда, не сражается против русских, но находится у Наполеона во французской форме в Москве. Леонид кончает тем, что он становится бароном, графом, и эта его выслуга утверждается наконец Бурбонами.
Таким образом, и для Рафаила Зотова, который не был крупным писателем и поэтому сам не мог придумать ничего чрезвычайно изысканного или необыкновенного, – и для Рафаила Зотова вторжение Наполеона в Россию было моментом, обостряющим взаимоотношения разночинца с дворянством, возбуждающим какие-то надежды разночинца на выдвижение.
Как известно, у Л. Н. в «Войне и мире» разночинцев как будто совсем нет. На это указывали Льву Николаевичу уже его современники. Например, у Анненкова:
…И в самом деле, почти непонятно, как мог автор освободить себя от необходимости показать рядом со своим обществом присутствие элемента разночинцев, получавшего все большее и большее значение в жизни (Анненков П. Воспоминания. С. 383).
Эти упреки (на которые впоследствии Л. Н. Толстой ответил, и довольно резко) были в то время всеобщи. Приведу еще одну цитату:
Между всеми этими личностями, прилично говорящими пустяки или неприлично болтающими свысока о «важных материях», мы не нашли ни одного человека, который мог бы назваться представителем тогдашней русской интеллигенции52 (Пятковский. Неделя. 1868).
У Льва Николаевича на это был ответ, и ответ очень резкий, что он этих разночинцев не знает и знать не хочет, но их знала история, и впоследствии мы увидим, что знал о них и Л. Н. Толстой, но они существуют в его произведении в скрытом виде. Разночинцы – это Сперанский и Наполеон. Художественно они связаны у Л. Н. тем, что у обоих белые руки; причем белые руки не заслуженные, не дворянские. Эти белые руки сравнены с белым цветом лица мужика или солдата, который долго сидел в комнате.
Сперанский в эпоху Толстого был совершенно злободневная фигура, и злободневная именно как разночинец. На появление книги барона Корфа о Сперанском, по которой и построен образ Сперанского у Толстого, Чернышевский написал рецензию, в которой подчеркивает поповство, разночинство Сперанского.
Сперанский был сыном священника, как известно читателю, попросту сказать – был бурсак или попович. Барон Корф справедливо выставляет очень рельефным образом это обстоятельство, которому принадлежало значительное влияние на судьбу Сперанского (Чернышевский Н. Г. Собр. соч. Т. VII. С. 294).
Но куски, которые вырезывает Чернышевский из книги барона Корфа, конечно, совершенно другие, чем куски, взятые Львом Николаевичем Толстым. Чернышевский берет героического Сперанского и рассказывает о том, как Сперанский явился на вызов своего начальника-самодура не в форме, а в роскошном фраке серого цвета с кружевными манжетами, чем поразил самодура, который ждал увидеть трепещущего подьячего, а не элегантного молодого человека:
…Сперанский много наслышался о грубом и запальчивом нраве нового своего начальника…
Обольянинов, когда Сперанский вошел, сидел за письменным столом,