Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Сбросив свои обветшалые одежды, Гильгамеш нырнул в воду, сорвал с морского дна волшебный цветок и приготовился к обратному пути, на сей раз не один. Вместе с ним до Урука отправился корабельщик, которого Утнапиштим прогнал за то, что он позволил человеку пересечь Воды смерти.

Вдвоем они вновь преодолели пролив, миновали край света и перебрались через горы. Идя по пустыне, Гильгамеш прижимал к груди драгоценный цветок молодости. И лишь когда на пути у него оказался водоем, он остановился и положил его на землю, чтобы искупаться. Предаваясь маленьким радостям человеческой жизни, Гильгамеш не заметил, как из зарослей появилась змея, и лишь затем с ужасом узрел, как змея вонзила клыки в волшебный цветок, выползла из своей старой кожи и исчезла в листве с единственным сокровищем, добытым за все время его приключений. Сокрушенный судьбой, Гильгамеш разрыдался. Он был человеком, всего лишь человеком – и его ждала участь всех живущих в окружении Вод Смерти. Подобно Энкиду, ему предстояло встретиться со смертью в одиночку, без оружия, чтобы сразиться с ней без надежды на успех.

19

Как и любая притча, история Гильгамеша заканчивается там, где началась. Увидев свой давно покинутый город Урук, он повернулся к корабельщику и сказал ему с гордостью, перемешанной с печалью:

Сколь прекрасен был Урук – город, который Гильгамеш когда-то укрепил, украсил и обустроил!

Этими словами завершается «Эпос о Гильгамеше». Что еще мог добавить его герой? Свое единственное возможное бессмертие Гильгамеш обрел в общественных зданиях Урука и в том труде, который в них вложил.

В воображении жителей Древней Месопотамии судьбы богов и людей были принципиально разделены. Если боги могли найти свою смерть лишь от рук других богов в битве космических масштабов, то для луллу, человека-машины, созданного для обслуживания потребностей богов, смерть была частью его запрограммированного механизма устаревания.

После смерти человеческую машину ждало не райское блаженство, а печальное, бесконечное и нищее существование списанной в утиль вещи. После того как тела людей покидали «трудовой лагерь» этого мира, их духи оставались в пустынной загробной стране, где им было нечего есть, не во что одеться и нечем утолить жажду, за исключением подношений, которые сжигали для них живые. Люди, чьи семьи были достаточно многочисленны и богаты, чтобы поддерживать отправление своего культа, могли вести в загробном мире вполне достойное существование, радуясь тому, что они получали от живых, пока память о них сохранялась. Но тем, кто не оставил после себя потомства, или не имевшим достаточного семейного состояния предстояло провести вечность в безотрадных страданиях.

Именно о таких мрачных перспективах поведал Гильгамешу во сне призрак его друга Энкиду:

Спустя продолжительное время после создания «Эпоса о Гильгамеше» схожее представление о загробной жизни вновь появляется в эпических поэмах Гомера. Одиссей, спустившись в загробный мир, встречает душу своего друга Ахилла, погибшего при осаде Трои. О, только бы ему остаться на Земле, сетует Ахилл, да хоть бы и рабом бедняка – и то было бы лучше, чем купаться в лучах славы среди остолбенелой толпы мертвецов![44] Слава собственных достижений, воспетых поэтами и художниками, – вот и всё, на что мог рассчитывать человек в своем стремлении к бессмертию. Но память, слишком уж уязвимая перед потрясениями истории, была для поддержания оптимизма надежды чрезвычайно хрупкой субстанцией.

Среди жителей Древней Месопотамии, а затем и у античных греков стало укореняться то особое направление средиземноморского воображения, где отсутствие надежды считалось верным подходом к абсурдности человеческой жизни и тайне смерти.

Однако эта безнадежность не подразумевала отчаяния. Когда нет обещаний будущего избавления, остается лишь «здесь и сейчас», та мешанина богов и людей, вечности и времени, незримости и зримости, которую люди называют «миром». Режим «здесь и сейчас» оказывался единственным временем, в котором можно было жить, любить и создавать нечто прекрасное. На мировой сцене люди могут сыграть собственную роль в трагикомедии жизни с таким совершенством, что становятся достойны памяти. Если человеческая траектория представляет собой нисходящую спираль, то у каждого человека остается хотя бы возможность эффектно по ней скатиться.

20

Египтяне придерживались иного мнения, полагая, что постоянным не может быть ни одно состояние – и в первую очередь смерть. Подобно тому как солнце рождается и умирает каждый день, всё сущее однажды исчезнет, оставив пространство для зарождения нового космоса. Конец придет и загробной жизни. Когда великий змей Апоп поглотит мир, вновь погрузив его в первозданные воды Нун, все души вернутся в исходное состояние чистой виртуальности. Всё, что прежде было актуальным, вернется к потенциальности, готовой актуализироваться в новом космическом цикле. Грешники, чьи души не прошли через суд Осириса и были уничтожены в небытии, в новом мире получат еще один шанс.

Тем, кто рассчитывал добраться до блаженных Полей Иалу, могла показаться зловещей перспектива внезапного прекращения их радостного посмертного существования. Однако к этому моменту они уже и так будут наслаждаться загробной жизнью, достойной богов. Ведь как только их душа завершала опасное путешествие в посмертие, они сами превращались в богов. При соблюдении надлежащих ритуалов и произнесении правильных заклинаний достойные могли надеяться преодолеть человеческий удел и обратиться в Осириса.

Заполучить такую привилегию египтянам было непросто. Во времена первых династий фараонов на слияние своей души с душой Осириса после смерти мог претендовать лишь монарх, в отдельных случаях и его семья. Вырвать эту привилегию у своего правителя египетскому народу удалось в период политического кризиса XXII–XXI веков до н. э., который историки называют Первым переходным периодом. Древнее царство было