Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский
Изучая письма, дневники, предания того времени, я не находил всех ужасов этого буйства в большей степени, чем нахожу их теперь или когда-либо. Ежели в понятии нашем составилось мнение о характере своевольства и грубой силы того времени, то только оттого, что в преданиях, записках, повестях и романах из того времени до нас наиболее доходили выступающие случаи насилия и буйства. Заключить о том, что преобладающий характер того времени был буйство, так же несправедливо, как несправедливо заключил бы человек, из‑за горы видящий одни макушки деревьев, что в местности этой ничего нет, кроме деревьев. Есть характер того времени (как и характер каждой эпохи), вытекающий из большей отчужденности высшего круга от других сословий, из царствующей философии, из особенностей воспитания, из привычки употреблять французский язык и т. д. И этот характер я старался, сколько умел, выразить (Русский архив. 1868. Вып. III).
Но Толстому пришлось для такого отрицания фактов подправить кое-что в своих работах; в частности, он выкинул крепостную любовницу старика Болконского, потому что крепостная любовница и ребенок, отправленный в воспитательный дом, были уже закреплены в сознании как нечто осужденное.
Это нельзя было ввести, это снизило бы и скомпрометировало бы Николая Болконского.
Он прошел в кабинет и написал письмо в воспитательный дом облагодетельствованному им чиновнику о приеме в воспитательный дом младенца девицы Александры, на письмо, написанное твердым, деловым, крупным почерком, положил деньги, 100 рублей, которые сам достал из сундука, и, хлопнув в ладони, кликнул Петрушку, а Петрушка – Якова.
Александра была горничная княжны, младенец был сын князя. Это был уже пятый, и все они были отправлены в воспитательный дом, а мать возвращалась назад. Все знали это, но князь делал вид, как будто этого не было, и все делали такой же вид, и, когда возвращалась Александра, все сомневались, в самом ли деле это все было. Дети у Александры начали рожаться 1 ½ года после вдовства князя.
Александра заменена француженкой Бурьен.
Здесь видно колебание расчета на читателя.
По Салтыкову-Щедрину мы знаем обычный ключ такого отправления младенца в воспитательный дом, где поступок (бытовой) приписан Иудушке в качестве одного из тягчайших обвинений.
Крепостная любовница была и у Андрея Болконского, и предполагалось дать к ней ревность Сони, но это было вытеснено потребностью идеализации быта.
Хозяйство же Николая Ростова – идеальное помещичье хозяйство – это то самое хозяйство, которое хотел бы вести и не смог вести Николенька Нехлюдов, он же граф Лев Николаевич Толстой. Современники чувствовали этот крепостнический тон вещи Л. Н., и сравнительно невинные замашки старика Болконского были точно отмечены в статьях Навалихина и Пятковского.
Для окончательного принятия романа в литературное сознание понадобился Страхов, который дал к нему комментарии и подыскал ключ обличительства, под которым, хотя бы условно, можно было ввести Л. Н. в общий ряд. Это переключение на другой тон, разгадка другими значениями, этот, так сказать, перевод – обычная черта русской публицистической критики. Заслуга Страхова перед Толстым поэтому была очень велика, и Страхов навсегда гордился тем, что он разгадал «Войну и мир».
Пока еще не было ни «Войны и мира», ни Страхова, Л. Н. не был счастлив. Он жил в своем имении, но время Николая Ростова прошло, и кругом появились разночинцы. Л. Н. вытеснил их из своего романа, хотя его упрекали, как я покажу это в следующей главе, даже в отношении 12‑го года.
В 60‑х годах было хуже. У Льва Николаевича от этого времени в неопубликованных вещах сохранились несколько характеристик разночинцев и их роли, причем разночинцев мы видим здесь в двух видах: чумазый и, условно говоря, интеллигент. Чумазый Шкалик дан Львом Николаевичем настолько резко, что и в ненапечатанном произведении он был зачеркнут.
…Но каково же видеть Алешек и Куприяшек, успешно разрабатывающих незаслуженную нищету и невинную простоту народа, которые одни причиною их удачи, их спекуляций. Алешки и Куприяшки, не в том, так в другом виде, всегда будут существовать, но разве не от помещиков зависит ограничить круг их преступной деятельности? (Толстой Л. Н. Из «Романа русского помещика». С. 31).
Реагирует на этого человека Л. Н. необычайно по-ростовски. Я здесь не хочу обличать Л. Н. (это было бы смешно), но я говорю о том материале, который лег в основу взаимоотношений героев в «Войне и мире», и о том материале, который был впоследствии поглощен художественным методом, т. е. о том, что намерения Л. Н. Толстого в «Войне и мире» не были осуществлены.
Дворянская агитка не удалась. И со Страховым, и без Страхова литературное произведение, созданное определенной политической установкой, воспринимается вне той обстановки, и ею наслаждаются те самые люди, против которых был направлен удар. И только с этими оговорками я решаюсь привести нижеследующую цитату:
– Помилуйте, васясо, – отвечал Шкалик, снимая шляпу и отступая, – мы люди маленькие, темные.
Минутное волнение изобразилось на лице Шкалика при виде больших рук Николеньки, которые, выскочив из карманов и сделав грозный жест, энергично сложились за спиной. Казалось, руки эти напрашивались на другое употребление (Толстой Л. Н. Избранные произведения. Из «Романа русского помещика». М.: ГИЗ, 1927. С. 32).
Разночинный интеллигент изображен Л. Н., может быть, еще с большим презрением, но меньшей ненавистью. Этот тип, со всеми его обычными заболеваниями, с его судьбою, был известен Л. Н. через редакцию «Современника». Конечно, у Л. Н. разночинец снижен, он всего только подпольный адвокат, но некоторые черты сходства с высшим типом, вероятно, были ценны Льву Николаевичу и были им подчеркнуты в отрывке.
– В сочинении такого рода бумаг для безграмотных людей и состояли с незапамятных времен его средства к существованию в то короткое время года, в которое он не пил запоем, или, как, смягчая это выражение, говорили о нем, – не бывал болен.
Мы не беремся решать вопроса, действительно ли существует эта болезнь, к которой особенно склонен известный класс русского народа, но скажем только одно: по нашему замечанию, главные симптомы этой болезни составляют беспечность, бесчестный промысел, равнодушие к семейству и упадок религиозных чувств, общий источник которых есть полуобразование (Толстой Л. Н. Из «Романа русского помещика». С. 42).
Итак, почти в осажденной усадьбе, среди угрюмых и грозных крестьян, которые, по словам Тургенева, уже тогда были готовы повесить помещика, дав ему только с гостями допить чай, среди ненавистной буржуазии, – вот в этой деревне, которую никак нельзя было очистить от крестьян, жил Лев Николаевич. У него от земли и крестьян уже осталась только земля. Тут замечательное отношение к земле: отношение это совершенно не пейзажное. Л. Н. о своей Ясной Поляне говорил следующее:
Без своей Ясной Поляны трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие законы, необходимые для моего отечества, но я не буду до пристрастия любить его (1858 г.) (Толстой Л. Н. Избр. произв. С. 7).
Еще лучше он писал об этом в письме к Фету:
Друг – хорошо; но он умрет, он уйдет как-нибудь, не поспеешь как-нибудь за ним; а природа, на которой женился посредством купчей крепости или от которой родился по наследству, еще лучше. Своя собственная природа. И холодная она, и несговорчивая, и важная, и требовательная, да зато уж это такой друг, которого не потеряешь до смерти, а и умрешь – все в нее же уйдешь (Фет А. Мои воспоминания. Ч. I. С. 369).
«Природа по купчей крепости» – вот формулировка Л. Н. Толстого.
Положение Толстого было очень тяжелое, и исход как будто бы был один; и Тургенев верил только в выкуп.
Ознакомительная версия. Доступно 56 из 281 стр.