Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Неторопливо. Нарочито лениво я провела рукой по спине, стряхивая несуществующую пылинку. Пальцы скользнули по пояснице, задержались на границе бикини, чуть оттянули ткань вниз.

Воздух практически зазвенел физически ощутимым звуком.

— Василина. — Его голос сел, охрип на одной гласной.

— М-м? — Я повернула лицо, щека касалась тёплого шезлонга, ресницы отбрасывали паутинные тени на скулы.

— Мне нужно отъехать.

— Окей. — Я закрыла глаза, делая вид, что возвращаюсь к загару. Но под веками маячила тьма, и в ней — его четкий силуэт. — Передавай инвесторам привет. И передай им, что я также отвергла их, даже не взглянув на предложение.

— Остроумно.

После минутной тишины донеслись шаги, обходящие бассейн по периметру. Шорох ткани — он снял рубашку?

Частота ритма в висках стремительно разогналась, обжигая лицо кровью.

Я не открывала глаз, но слышала, как ткань скользнула по коже, как ремень глухо стукнул о дерево. Моё воображение дорисовывало каждую деталь: широкие плечи, которые солнце уже тронуло загаром, тёмные волосы на груди, дорожку, уходящую вниз, туда, где пульсировало напряжение.

Исходящий от Акима голод я чувствовала даже на расстоянии. Дыхание — сбитое, словно после пробежки.

Запах моря, солнца и того, что я уже научилась различать среди тысячи других: его запах, терпкий, мужской, сводящий с ума.

Я открыла глаза и перевернулась на спину.

Не думая о том, что верх развязан. Не думая о том, как это выглядит. Просто перевернулась — и ткань соскользнула, обнажив грудь целиком.

— Что ты делаешь?

Цепкий взгляд упал на мои соски — уже затвердевшие, предательски выдав возбуждение, которое я даже не пыталась скрыть. Потом ниже — по животу, по треугольнику бикини, по бёдрам, блестящим от масла.

— Просто загораю, Аким, — ответила, склонив голову.

— Разве?

— Ну да. Усердно выполняю твоё напутствие: отдыхаю, расслабляюсь, пользуюсь всеми благами виллы. Что не так?

— Ты знаешь, о чём я. Твой купальник...

— Ах, это?! Так это случайность, — но не рефлексирую, не прикрываюсь. — Или мне нужно спросить разрешение, чтобы загорать топлес?

Он наклонился, сокращая расстояние до опасного минимума, и всё происходило настолько медленно, что я успела рассмотреть каждую морщинку вокруг его глаз, каждый микросдвиг зрачка, каждую прожилку в радужке. Он давал мне время отстраниться. Я не хотела. Я ждала. Всё внутри вибрировало в предвкушении, как струна перед самим выстрелом.

— Спрашивать разрешения тебе не нужно. Но думать о последствиях не помешало бы.

— Звучит угрожающе.

— Потому что только ты умудряешься превращать все наши разговоры в испытание на прочность.

— О, у меня талант, — выдохнула я, чувствуя, как его прикосновение выжигает всё, кроме желания. — Рада, что ты это заметил. Но как я и сказала, это всего лишь случайность.

По-мужски красивое лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание коснулось губ — горячее, с ноткой мяты и кофе.

— Я знаю разницу между случайностью и провокацией.

— Правда? — и улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — А я думала, ты только в цифрах разбираешься. Оказывается, ещё и в женских хитростях. Выходит, ты эксперт широкого профиля.

— Не паясничай.

— А то что? Накажешь меня?

— Я бы с удовольствием, — взгляд фактически черный, подобно пучине, в которую затягивает без надежды на всплытие. — Только обстоятельства складываются, что вынужден отъехать. А я предпочитаю всё делать тщательно, не спеша, дабы не упустить мельчайшую деталь и растянуть кайф от процесса. — Я заерзала пятой точкой от столь прозрачного намёка и такого многообещающего посыла, чувствуя, как влага собирается между ног. — Ведь именно глубокий подход напрямую зависит от продуктивности метода.

— Всё придерживаешься образа железного магната. Тогда поспеши, не заставляй людей ждать… — Я провела пальцами от бедра по впалому животу, коснулась груди, погладила шею — смакуя каждое движение, как танец, поставленный только для одного зрителя.

Реакция Сатарова, вернее его парализующий и проникновенный взгляд, от которого раньше ноги подкашивались, теперь действовал бальзамом.

Он хотел меня. Вновь. И что последует, я прекрасно понимала.

Я тоже хотела Акима. В полную силу. Мне нравилось, как он раскрывал мою женственность, распаляя мое либидо.

Мне нравилось гореть от его прикосновений и ласк. И это не фигура речи — я чувствовала, как разрастается черный огонь, он пожирал изнутри и давал власть. В этом я давно себе призналась.

— Маленькая чертовка. — Его палец прошёлся по моей скуле, спустился к шее, к ключице, остановился на груди, обводя сосок. Один круг. Второй. Я выгнулась, ловя мимолетное прикосновение, как наркоманка — дозу, как утопающая — глоток воздуха. — Василина, не скрою, твой призыв работает буквально, по одному щелчку пальцев, полагаю, тебе это известно. И так открыто… так нагло этим пользоваться…

— Ты о чём? — выдохнула я, наслаждаясь тяжестью нависшего тела, от которого исходил жар, плавящий остатки стыда.

— Думаю, всё же не стоит откладывать воспитательную профилактику. Ибо в будущем ты должна понимать, как может сработать провокация или случайность, как ты выразилась.

Аким более не медлил.

Стоило мужской ладони лечь на мою талию — широкой, горячей, с шершавыми подушечками пальцев, — внешнее окружение перестало существовать.

Он поцеловал меня. Целовал долго и глубоко. Его язык встречался с моим, и я таяла, текла, растворялась, забывая, где мы, кто мы, почему я должна его ненавидеть.

В этом поцелуе не было спешки — только всепоглощающая, первобытная жадность.

Его руки путешествовали по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. Везде, где проходили пальцы, кожа загоралась, требуя продолжения. Я прижималась, ловила каждое касание, как откровение. Шум океана стал в такт сердцу. Жасминовый запах сгустился до физической духоты.

— Я хочу тебя, — слова упали в раскалённый воздух, как капли расплавленного металла. — Здесь, и прямо сейчас.

— Тебе вроде ехать нужно.

— Пока не услышу, как ты выкрикиваешь мое имя, я никуда не поеду.

Вместо ответа я