Консильери - Пайпер Стоун

Я протиснулся внутрь на один дюйм, и меня захлестнули ощущения, не похожие ни на что, что я когда-либо испытывал. Мое тело сотрясалось от прилива адреналина, от все еще нарастающей потребности. То, что я мог с ней сделать, было не просто развратным, но и греховным. Я хотел сломать ее и собрать заново. В какого монстра это меня превращало?

Я был ослеплен вожделением, глубоко и с трудом дыша, когда проталкивался внутрь еще на дюйм. Я сжал ее бедра, двигая ими медленными и равномерными движениями, все еще восхищаясь жаром, а также тем, как ее мышцы сжимаются вокруг моего толстого члена. Мои яйца болели, они так набухли, что я знал, что не смогу долго сдерживаться.

— О, Боже. Такой большой. Я просто…

— Дыши глубже, маленькая овечка. Дыши глубже, и это будет ощущаться так хорошо. Я обещаю тебе.

Зои сделала, как я сказал, и через несколько секунд ее спина перестала вздыматься, а звуки дискомфорта превратились в звуки чистого удовольствия.

Войдя еще на два дюйма внутрь, я остановился, позволяя ей привыкнуть к моему широкому обхвату.

— Ну и как тебе это, детка?

— Потрясающе. Просто… потрясающе. — Она рассмеялась, поднимая голову и выгибая спину. В тот момент, когда она пошевелилась, я ввел остаток своего члена глубоко внутрь.

— Черт. Так хорошо. Такая тугая. — Я положил руки по обе стороны от нее, прижавшись к ней всем весом своего тела. Мы двигались в гармонии, наслаждаясь моментом слияния наших тел.

Моя милая Зои поворачивала голову, словно пытаясь следить за всем, что я делаю.

— Я мог бы трахать тебя всю ночь.

— Тогда сделай это, — пробормотала она, прижимаясь ко мне.

— Будь осторожна в своих просьбах. — Звук моего смеха был почти зловещим, когда я глубоко и жестко вошел в нее, звук наших тел, соприкасающихся друг с другом, был сладчайшим музыкальным аккордом. Взять ее таким образом было первобытно, дико, но я бы сделал это снова.

И снова.

Я опустил голову, прикусив ее плечо, мое тело напряглось еще сильнее. На этот раз, когда Зои насадилась на меня, я понял, что теряю всякий контроль. В те прекрасные мгновения, когда я делал ее своей, когда клеймил то, что, как я уже знал, принадлежит мне, я понял, что даже такой жестокий мужчина, как я, может испытывать отчаянную потребность.

А также любовь.

Боже милостивый, я по уши влюбился в эту женщину.

Не в силах больше сдерживаться, я высвободился, запрокинул голову и уставился на звезды, наполняя ее своим семенем.

— Да. Да. Да.

И хотя наши совместные звуки были полны страсти, я снова услышал ее нежные слова.

— Я люблю тебя.

Зои

— Ты когда-нибудь хотел заняться чем-то другим в своей жизни? — спросила я, когда Мэддокс открыл дверь ресторана, выводя меня на яркий солнечный свет. День был прекрасный, на небе было немного белых пушистых облаков. Обычно жара была бы невыносимой, но, учитывая легкий тропический бриз и близость океана, на ум пришел термин «знойный», а не «палящий». — Я имею в виду не только то, чтобы быть героем и олицетворять силу природы благодаря своей мощи и безжалостности.

Возможно, я выбрала такие слова из-за мужчины рядом со мной. Он был и навсегда останется моим героем, нравится ему это или нет. Когда Мэддокс положил руку мне на поясницу, по моей спине пробежала инстинктивная дрожь.

— Я был трудным ребенком, Зои. Бродил по улицам Нового Орлеана с восьми или девяти лет. У меня не было ни морали, ни ценностей. По крайней мере, так мне говорили несколько раз, — заявил Мэддокс, его голос был полностью лишен эмоций. Он никогда не рассказывал о своей бывшей семье, хотя я уже давно чувствовала, что он скучает по матери.

— Что это значит?

Он вытащил солнцезащитные очки и натянул их на свое точеное лицо. За все годы, что я его знала, я могла бы пересчитать по пальцам одной руки количество личных аспектов его жизни, о которых он мне рассказывал, и ни один из них не шокировал меня и не позволил мне получить реалистичное представление о том, что двигало им.

— Это значит, что я был маленьким преступником, ребенком, который рано понял, что только воруя, можно найти достаточно еды. Я был не из тех детей, которые роются в мусоре, предпочитая есть как маленький принц.

— Ты воровал?

Он усмехнулся, бросив на меня быстрый взгляд.

— Да, Зои. Я не родился с серебряной ложкой во рту.

— Ты никогда не упоминал своих родителей, разве что вскользь.

— Это потому, что мне нечего рассказывать. Моя мать была наркоманкой, а отец рано бросил нас, чтобы перебиваться с одной работы на другую. Он каждый раз врал, что хочет отдохнуть, а потом возвращался домой после того, как растратил все деньги, которые заработал на женщин и азартные игры. Чувак поднял преступную деятельность на новый уровень. Это все, что я могу тебе сказать. Он ненавидел и мою мать, и меня. Он ясно дал это понять за годы жестокого обращения, избивая нас всем, что попадалось ему под руку. Этот человек поднял жестокость на совершенно другой уровень.

Иисус. Я понятия не имела. Я видела несколько шрамов на его спине и части бедер, но думала, что они остались от многолетней работы с моим отцом. Мэддокс рассказывал мне свою короткую историю так, словно стоял и смотрел на нее со стороны. Но это было признаком того, что он сумел выжить.

Я взяла его за руку, идя впереди него по тротуару.

— Мне очень жаль. Уверяю тебя, что в жизни у того, кто родился с серебряной ложкой во рту, были свои недостатки, но я не могу представить, что тебе пришлось вынести.

То, как он без колебаний взял меня за подбородок и провел большим пальцем по моим губам, было завораживающим, это движение было настолько неожиданным, что удивило нас обоих.

— Я не хотел проявить неуважение, Зои. Я не могу себе представить, каково это — жить в клетке, окружать себя необходимым, но удушающим пузырем.

— Не могу жаловаться, Мэддокс. Ты знаешь моего отца. Он делал все, что мог, чтобы быть рядом, когда я росла, и так старался быть мне матерью и отцом после маминой смерти. И у меня была замечательная система поддержки.

— У тебя