Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

ГЛАВА 22

Я не спал.

Лежал и наблюдал, как Василина дышит. Как вздрагивают ресницы во сне — мелко, часто, будто ей снится что-то, от чего хочется убежать. Как губы приоткрываются, с рваными надсечками припухшие, со следами моих укусов в уголках.

Наблюдал, как синяки на её теле наливаются фиолетовым, расползаются по нежной коже моими метками.

До одури, до ломоты в челюсти, до желания разбудить её и начать сначала — красиво.

Я не спал. Фактически не спал почти год.

Не в том смысле, что не ложился — спал, конечно, организм требовал.

Только это было не сон. Существование. Функционирование. Тело лежит, глаза закрыты, а внутри — как выжженная пустыня.

И самое пиздецовое в этом грёбаном году имелся нюанс: я не трахал никого.

Ни одной женщины.

И дело не в том, что не было возможностей — их было до хрена и разных мастей.

Мне их на блюдечках подносили, с улыбочками, с раздвинутыми ногами, с обещанием любого разврата.

Модели, актрисы, просто красивые сучки, которые готовы были на всё, лишь бы я посмотрел в их сторону. Я смотрел, только в упор никого не видел и ничего не чувствовал.

Ноль.

Представить сложно, но у мужчины, у которого присутствовала активная сексуальная жизнь, который мог любую, в любой позе, в любом количестве, — и вдруг полное бессилие. Как будто вынули предохранитель и перерезали провод, по которому шёл ток.

Не физическое — с этим всё в порядке, организм здоровый, тестостерон зашкаливает. А вот там, где включается желание, где внутри загорается этот дикий, животный голод, — там абсолютный вакуум. Чёрная дыра, которая засасывала всё: свет, звук, надежду.

Я пробовал.

Через месяц после того дня, после той квартиры, после того, как она смотрела на меня с лютой ненавистью, так что я готов был вскрыться прямо там, — я привёз домой девку. Дорогую, ухоженную, с идеальным телом. Раздел. Положил на кровать.

И ничего.

Стояк был чисто механическим, тело работало.

Я трахал её и смотрел в стену, считая секунды до конца.

Кончил — и облегчения не наступило. Просто встал, пошёл в душ, смыл с себя чужие прикосновения и сказал кукле, чтобы убиралась.

Дальше попробовал с Адель — и история повторилась.

Я приехал к ней ночью, пьяный в хлам. Она открыла дверь в открытом наряде, пахла дорогим парфюмом, улыбалась, будто я выигрышный лотерейный билет.

Вошёл, даже не поздоровавшись. Повалил на постель, задрал платье, вошёл сразу — жёстко, грубо, как тогда хотел с Василиной, но не мог себе позволить.

Адель стонала, выгибалась, царапала спину. Красивая. Доступная.

И я смотрел на неё и видел другое лицо. Другие глаза. Другой рот. Другой изгиб бровей. И не находил родинку над губой.

Сквозь пьяный угар я думал: «Какого хера я здесь?» Кончил быстро, скатился, закурил. Адель что-то щебетала, гладила меня по груди, предлагала шампанское. А я смотрел в потолок и чувствовал только одно: отвращение. К ней. К себе. К этой жалкой попытке заменить оригинал подделкой.

Потом понял: не могу. Не хочу.

Есть только одна, на которую стоит что штаны рвёт. Но та ненавидит меня. Презирает. Считает чудовищем.

И правильно делает. Я и есть чудовище.

Но этой ночью я превзошёл себя...

Блядь.

Этой ночью я понял, что год ада кончился.

Когда я вошёл в неё — в первый раз, грубо, жёстко, разрывая эту тонкую плёнку, — у меня грудину рвало петардами. Каждый миллиметр, каждый сантиметр, каждое движение отдавалось в позвоночнике разрядом тока.

Её плоть узкая — такая горячая, что я едва не кончил в ту же секунду, и в глазах потемнело.

Я находился на постоянном старте, заведённый и озверевший.

Потому что целый год я не прикасался к женщинам, потому что все они — просто тени, просто напоминания, просто жалкие попытки заткнуть дыру, которая становилась только больше.

А она даже не подозревала.

Целый год дрочил в душе, представляя, как вхожу в неё. Вспоминая, как пахнет её кожа весной и конфетами. Целый год просыпался с мокрыми простынями и дикой, выматывающей пустотой внутри.

Если бы она знала, как часто я смотрел на её фотографии. В полном одиночестве. Увеличивал, рассматривал каждую чёртову ресничку. Как просыпался по ночам от того, что член упирался в живот, а перед глазами — только она.

Только эти глаза и губы.

Только это тело, которое я наконец-то получил.

Её аккуратная грудь — искусанная, с набухшими сосками, вкус которых до сих пор вязал рецепторы.

А память зафрагментировала, как она выгибалась, когда я брал их в рот. Как стонала — сначала от боли, потом от сладкого удовольствия.

Её живот — в красных полосах от моих пальцев. Я стискивал её, будто хотел продавить кожу, добраться до внутренностей, смешаться с ней на клеточном уровне.

Её внутренняя сторона бёдер — лиловая. Потому что я раздвигал их снова и снова, входил в неё, выходил, смотрел, как течёт моя сперма, и входил опять.

И в данную минуту я по новой завёлся.

Я мог разбудить её, перевернуть и войти снова. Вжать лицом в подушку и трахать, пока не потеряет сознание. Пока не начнёт молить о пощаде.

Но дал по тормозам. Я больше не хотел грубо. И никаких ловушек.

К тому же она должна поспать. Набраться сил. Завтра состоится наша свадьба.

Я провёл пальцем по её щеке — мокрой от слёз, которые она лила во сне. Солёная влага осталась на подушечке, я поднёс палец к губам, лизнул. Её слёзы. Её боль. Всё моё.

Она всхлипнула, повернулась, прижалась к моей руке. Ткнулась