Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Удар под дых. Воздух выходит из легких. Я медленно опускаюсь на стул напротив.

— Он тебя не тронул? Ничего не сделал? — Мой голос звучит хрипло.

Яна фыркает, и в этом звуке — все моё же презрение к идиотам.

— Тронул? Да я его послала, мам!

— Что ты сделала? — спрашиваю я, уже зная ответ. Зная ее.

— Я сказала: «Отстань, чудик. Мама мне про всех своих друзей рассказывает. Тебя в списке нет». Хотела просто уйти. А он… — она на секунду замолкает, и я вижу, как в ее глазах вспыхивает настоящая, праведная злость, — он тогда говорит. Так, будто секрет какой-то сообщает. «Скажи маме, что скоро все узнают, кто она такая на самом деле». И противно так ухмыляется.

Я слышу, как стучит кровь в висках. Показать, кто я такая.

— И что ты ответила? — шепчу я.

Яна выпрямляется на стуле. Ее лицо становится ледяной маской, точной копией моего рабочего лица.

— Я сказала ему: «Если твоя рожа еще раз здесь появится, я не буду орать. Я сфотографирую тебя, выложу во все школьные чаты с подписью «педофил-наркоман» и вызову полицию. Понял, мудак?».

Она произносит это ровным, холодным тоном, без пауз, как заученную речь. И в этот момент я испытываю не страх, не ярость. Я испытываю дикую, животную гордость. Это мой ребенок. Мое отражение. Она не растерялась. Она дала сдачи. Жестче, чем я сама могла бы.

— Он что? — спрашиваю я.

— Он обалдел. Просто стоял и открывал рот. Потом что-то пробормотал вроде «ну вы и семейка» и пошел прочь. Я сразу позвонила папе. Рассказала. Он сказал, чтобы я шла домой не обычной дорогой, а через людный двор, и чтобы сразу тебе все рассказала. Я так и сделала.

Я встаю, подхожу к дочери, обнимаю ее за плечи. Она напряжена, как струна.

— Ты молодец. Абсолютно права во всем. И сделала все правильно.

Яна откидывается на спинку стула и смотрит на меня. В ее глазах нет упрека. Есть трезвый, почти взрослый анализ.

— Папа сказал, что подъедет через двадцать минут, если что. Он в спортзале рядом.

Игорь. Спасибо. Огромное спасибо. Лучший бывший муж.

— Хорошо. Сиди с папой. Закажите пиццу. Я вернусь поздно.

Я целую ее в макушку, чувствуя под губами теплые детские волосы.

Я не буду звонить Валерию. Не буду предупреждать. Он дал слово. Слово оказалось пустым звуком. Теперь наступает моя очередь разбираться с его семейными долгами. И я разберусь.

Я сажусь в еще не остывшую машину и еду к нему домой. Туда, где я еще ни разу не была, но адрес на всякий случай сохранила. Вот и пригодился.

Его дом. Элитная высотка у реки. Я не помню код, но мое лицо, искаженное холодной яростью, и тон, которым я говорю консьержу: «К Горскому. Людмила Корнеева. Он меня ждет», — делают свое дело. Меня пропускают. Лифт несет меня на верхний этаж беззвучно и быстро.

Я стучу в массивную дверь дубового цвета. Шаги изнутри. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. В темных брюках и простой черной футболке. Без пиджака, без галстука. Домашний. Уязвимый. В его глазах — не удивление. Скорее… ожидание. Как будто он знал, что рано или поздно я появлюсь именно с таким выражением лица.

— Люся, — говорит он, и в его голосе я слышу готовность к разговору.

Я не отвечаю. Прохожу мимо него в холл. Останавливаюсь посреди просторного, минималистичного пространства и поворачиваюсь к нему.

Тишина. Только мое ровное, слишком ровное дыхание и биение собственного сердца в ушах.

— Твой ублюдок подобрался к моей дочери! Сегодня он подкараулили его возле школы. Предлагал подвезти. Сказал ей передать мне, что «скоро всем покажет, кто я такая на самом деле».

— Ты сказал «закрыто»? Ничего не закрыто! — мой голос срывается на крик. — Мне плевать на себя и слухи, которые он может разнести по всему свету. Но если он хотя бы тенью промелькнёт рядом с ней, я сама разберусь с ним. А с тобой потом.

Я вижу, как его лицо каменеет. Но мне плевать на его чувства.

— Ты сказал «вопрос закрыт». — Я делаю шаг к нему, чтобы каждое следующее слово долетело без искажений. — Ты ошибся. Он не закрыт. Твой сыночек считает, что может безнаказанно подходить к одиннадцатилетней девочке и пугать ее. Мою девочку.

— Людмила, я…

— Молчи. — Мое шипение режет воздух, как лезвие. — Теперь слушай меня. Внимательно. Это не истерика. Это не ультиматум. Но если его тень, его запах, его голос, хотя бы намек на его присутствие еще раз промелькнет в радиусе видимости Яны — наших отношений не просто не станет. Они станут для тебя самой дорогой ошибкой в твоей длинной и, я уверена, небезупречной жизни.

Я вижу, как напрягаются его челюсть. Он смотрит на меня, не отрываясь. В его глазах — не гнев. Что-то более сложное. Понимание масштаба провала?

— Он больше не подойдет. Никогда. Я это гарантирую.

— Ты уже гарантировал, — холодно отрезаю я. — Теперь я верю только действиям.

Я поворачиваюсь и иду к двери.

— Люся, — его голос останавливает меня, когда моя рука уже на ручке.

Я не оборачиваюсь.

— Да?

Пауза.

— Прости.

Я не отвечаю. Открываю дверь и выхожу. Лифт везет меня вниз. Только когда я выхожу на холодный ночной воздух и делаю первый глубокий вдох, я понимаю, что все тело дрожит от напряжения. От ярости, которую пришлось сжать в алмазный кулак и не разжимать.

Я сажусь в машину и смотрю на освещенные окна его этажа где-то наверху. Идиллия кончена. Началось что-то другое. Суровое, взрослое, пахнущее сталью и болью. Но это — плата. Плата за то, чтобы мой ребенок мог спать спокойно. И я готова ее платить. До последней копейки.

Горский

Она ушла.

Ее слова висят в воздухе, как осколки разорвавшейся бомбы. «Наших отношений не просто не станет». Нет, я не могу её потерять. Я слишком долго её ждал. Всю жизнь.

Я стою посреди опустевшего холла и чувствую вкус поражения. Горький, металлический, как кровь на губах после удара. Я не просто ошибся, уверив её в том, что вопрос с Сергеем закрыт. Я допустил провал в обороне, через который угроза просочилась к самому святому, что есть у нее. К дочери.

Я иду в кабинет. Сажусь в кресло в темноте, глядя на огни города за панорамным