Редаманс - Х. С. Долорес

Адриан вопросительно поднимает бровь, и я качаю головой.

— Прости, — говорю я. — Я просто пытаюсь представить, как ты заходишь в тату-салон. Не не могу.

Он слегка усмехается.

— Пожалуйста. Это было сделано в уединении моего собственного дома, где я мог быть уверен, что обстановка была действительно стерильной, с всемирно известным художником из Таиланда.

Что ж, в этом немного больше смысла.

— Тебе идет, — бормочу я, проводя пальцем по отметине. В татуировке нет никаких цветных или экстравагантных деталей - только тонкие, нежные линии, изгибающиеся над его сердцем.

И я не могу точно определить, что именно, но в дизайне есть что-то такое знакомое. Это из-за лепестков? Пикирующего стебля?

Беспокойство скребется в глубине моего мозга.

Почему мне кажется, что я чего-то не понимаю?

Как будто это...

Адриан яростно целует меня, и я теряю способность дышать и способность мыслить до конца поездки.

Но беспокойство не исчезает.

Жизнь в Нью-Йорке, как правило, искажает ваше представление о богатстве. Здесь о деньгах говорят не дизайнерские сумки или аксессуары, а владение собственностью. Услуга парковщика. Квартира с четырехзначной стоимостью квадратных метров и местом для нескольких диванов. С неподдельным видом на Центральный парк.

В нынешнем виде, я почти уверена, что в многомиллионном пентхаусе Адриана, расположенном на 5-й-й авеню, можно было бы разместить по меньшей мере десять секционных залов, не считая частного лифта или гаража.

— Хочешь экскурсию? — Адриан проскальзывает мне за спину, его руки обвивают мою талию, а его прохладное дыхание касается раковины моего уха. — Может быть, быструю?

Я не доверяю себе и не разеваю рот, как рыба, и не начинаю бессвязно перечислять площадь, поэтому просто киваю, даже когда в моем животе поднимается пыльная буря беспокойства.

Я в порядке, говорю я себе. Все здесь прекрасно и совершенно не подавляет.

Я на мгновение оплакиваю потерю тела Адриана, прижатого ко мне, когда он отходит, чтобы повозиться со своим телефоном, но затем загорается несколько ламп, полностью освещая открытую планировку этажа.

Я подавляю вздох.

Все в полном порядке.

— Это кухня, — сначала указывает он, но у меня едва хватает времени рассмотреть матово-черные шкафы и столешницы из темного мрамора, прежде чем он уводит меня.

— ...столовая...

Он кивает в сторону подвесной люстры и большого стола со стеклянной столешницей, которые выглядят так, будто их можно использовать как произведения современного искусства.

—...и гостиная...

Я отмечаю три итальянских кожаных дивана и огромный домашний кинотеатр, но по-настоящему мое внимание привлекают окна от пола до потолка с видом на бескрайнюю зелень Центрального парка.

Представляю себе рисование при таком естественном освещении. Это позорит каморку, которую я называю окном спальни.

— Я почти уверена, что могла бы разместить всю свою квартиру в этой одной комнате. — Я отказываюсь от попыток казаться невозмутимой к тому времени, как мы добираемся до его офиса, просторного кабинета с высокими книжными полками и массивным письменным столом.

В углу мерцает газовый камин без вентиляции, но он не добавляет комнате тепла - и я понимаю, что меня беспокоит в этой квартире.

Как будто почувствовав перемену, Адриан, все еще прислонившись к дверному косяку, спрашивает:

— Что случилось?

— Все в порядке. У тебя прекрасная квартира, — я качаю головой, но по выражению его глаз могу сказать, что он не собирается отпускать это, пока не вытянет слова из меня. — Просто... немного холодновато.

Скорее, температура ниже нуля с риском обморожения.

Он выгибает бровь.

— Вся эта квартира - дело рук Роффе Туре. — Заметив мой непонимающий взгляд, он уточняет. — Всемирно известный дизайнер из Швеции.

Его голос звучит слегка обиженно, и я поднимаю руки вверх, сдаваясь.

— И я уверена, что всемирно известный дизайнер знает лучше меня - это было всего лишь скромное наблюдение.

Он скрещивает руки на груди.

— И, согласно твоему скромному наблюдению, некоторые аспекты дизайна кажутся ... холодными.

— Дело не в дизайне.

— Тогда дело в мебели.

— Нет. Это не так, — я качаю головой. — Я имею в виду, что все, что ты мне показал, выглядит так, как будто это могло быть взято прямо из статьи в Architectural Digest. Все это прекрасно... Но выглядит постановочно.

— Постановочно?

— Все безупречно, — говорю я и провожу пальцами по темному дереву его стола. — Видишь? Ни единой пылинки.

— У меня есть домработница, которая заглядывает ко мне три раза в неделю. Я бы расстроился, если бы там была пыль, — парирует он. — Я не знал, что чистота означает холодность.

— Ладно, забудь о пыли, — говорю я. — Похоже, никто никогда не сидел на твоем диване и не пачкал посуду на твоей кухне. Это...стерильно.

Он морщит лоб, как будто искренне сбит с толку.

— Я не понимаю негативного подтекста. Стерильная среда полезна для здоровья. Без бактерий. Настолько близко к идеальной чистоте, насколько это возможно. Ты не хочешь жить в стерильном доме?

— Чистом? ДА. Стерильный? Абсолютно нет, — отвечаю я. — Дома все должны чувствовать себя уютно, понимаешь?

— И если оставить грязную посуду в моей раковине, это сделает это место уютным? — Он саркастически растягивает слова. — Для меня или для тараканов?

Я издаю взрыв смеха.

— Дело не в том, чтобы устраивать беспорядок. То, что заставляет место чувствовать себя по-домашнему, — это личные штрихи, — объясняю я. — Например, фотографии твоих друзей и семьи на каминной полке. Коллекция студенческих фото со времен колледжа. Одеяло на диване, которое всегда пахнет кошкой, сколько бы раз ты его ни стирал. Шестьдесят миллиардов наполовину сгоревших свечей, валяющихся в ванной. Вмятина на кофейном столике, любезно предоставленная твоими пьяными друзьями в 2 часа ночи.

Воспоминания о доме, которых у меня скоро больше не будет, застревают у меня в горле, и я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко от нахлынувшей ностальгии.

— В любом случае, — говорю я. — Я уверена, что ты понимаешь. Это глупо сентиментально, но мне хотелось бы думать, что все эти мелочи - то, что связывает нас с людьми, которые нам небезразличны, - это то, что заставляет чувствовать себя в этом месте как дома.

И я знаю, о чем говорю.

Первые восемнадцать лет своей жизни я прожила в месте, где этого не