Подонок. Забери моё сердце - Дана Алексеева

— Иди, Юра тебя ждёт, — не останавливаясь, мрачно произношу.

Тихо иду вперёд, оставляя позади Заславского. Спиной чувствую его провожающий озадаченный взгляд.

Прислушиваюсь к шагам. Постояв немного на месте, парень отдаляется в сторону крыльца.

Под влиянием слабости во всём теле опускаюсь на соседнюю скамейку. Сгорбившись, сижу и пребываю в каком-то патологическим отчаянии. Мне хочется закричать, но в горле стоит камень. Застрял там, мешая нормально дышать, говорить, существовать. Утыкаюсь безучастным взглядом в одну точку и проваливаюсь в себя. Пребываю в таком состоянии некоторое время, пока шелест шагов со стороны не вынимает меня из замкнутого круга мыслей.

Поднимаю голову и вижу маму. Она идёт не спеша, мягко ступает, как будто плывёт. Я двигаюсь на край скамейки, уступая ей место. Мама присаживается вполоборота ко мне. Пока я безразлично смотрю под ноги, она разглядывает моё расстроенное лицо и тихо вздыхает. Ничего не говорю, лишь сглатываю и крепко стискиваю пальцами край скамейки.

Знаю, ей нравится Герман. Не раз она восхищалась им.

Лишиться её поддержки — то же самое, что потерять страховку, повиснув над обрывом. Я держусь из последних сил. Дрожу, но держусь. Если мышцы еще как-то готовы терпеть, то нервная система давно полетела к чертям.

Тут мама обнимает меня. Без слов. Притягивает к себе, ладонью гладит по голове, целует в макушку. Её объятия настолько теплые и желанные, что я размякаю в них, как хлеб в молоке. Меня трясет от слабости. Сдерживаемые эмоции вылетают наружу. В глазах щиплет от слёз. Они стекают и впитываются в ткань куртки, в которую утыкаюсь зареванным лицом. Всхлипываю, судорожно хватая воздух, смешанный с материнским ароматом. За секунды превращаюсь в маленькое дитя, которое нуждается в родительской любви. Чтоб пожалели, приласкали, успокоили.

Мама окутывает меня какой-то невидимой оболочкой, за которой становится не так страшно. Её родная энергия целительным образом действует на потрепанную беспокойную душу. Она обезболивает, притупляет острые раздирающие чувства. Вглубь меня пробивается свет, согревающий и дающий надежду на что-то хорошее.

Успокоившись, поднимаю голову и прибираю волосы за уши. Моргаю еще влажными ресницами, глядя на маму. Её глаза улыбаются.

— Теперь можешь рассказать, — спокойно говорит она. — Что произошло у вас с Германом? Отчего ты так зла на него?

Сглотнув, сминаю губы и задумчиво рассматриваю пуговицы на её куртке. Стоит ли ей в подробностях рассказывать всю грязь?

— Он некрасиво поступил по отношению ко мне, — отвечаю я, поднимая глаза. — Вот я и сорвалась.

— Что между вами происходит?

— Ничего хорошего, — вздыхаю, поднимая голову к небу. — Мы встречались с ним раньше. Потом расстались, потому что он превратил наши отношения в своего рода развлечения. Игрался со мной, и всё. Несерьезно, короче.

— А сейчас что?

— Он продолжает в том же духе. Никак не оставит меня в покое. Даже в семью вклинился. Дьявол. Вон Юрику он подороже будет, чем сестра родная, — обиженно шмыгаю носом.

— Ты на брата не обижайся, — мягко осекает мама. — Они с Германом сдружились. Не разлей вода. У Юрика друзей не осталось, вот он и тянется к парню. Ты не можешь запрещать им дружить, это совершенно другие отношения.

— Задевает, понимаешь? — стучу по груди.

— Понимаю.

— Я вообще-то люблю его, а он

— Юра тоже тебя любит, просто увидел, как ты хлестаешь по щекам его лучшего друга, вот и разозлился.

— Заславский заслужил, мам, правда, — с дрожью в голосе уверяю я. — Просто так — я бы ни за что.

— Верю. Но когда ты научилась решать вопросы физической расправой? Я тебя не узнаю.

Разочарование, смешанное с удивлением в её интонации, угнетает.

— Он причинил мне много боли, — оправдываюсь я. — Он до сих пор продолжает отравлять мою жизнь. Раз за разом.

Мама качает головой.

— Да, он сказал, что виноват перед тобой.

— Что он сказал? — переспрашиваю, не веря ушам.

— Гера объяснил Юре, что виноват перед тобой, — поясняет родительница. — Сказал, что получил по заслугам. Выглядел он, кстати, расстроенно. Прости его, самой легче станет.

— Мне легче станет, когда он исчезнет с горизонта. Перестанет изводить меня своими выходками. Просто выйдет из моей жизни. Я рядом с ним находиться не могу, смотреть на него, дышать одним воздухом — мне плохо, дурно, невыносимо. Но он назло будет маячить рядом!

На маминых глазах вспыхиваю огнём. В груди опять начинает клокотать.

— Почему же назло? — присматривается мама.

— Потому что ему доставляет удовольствие испытывать моё терпение. Он разрушает спокойствие, лишает равновесия, заставляет оступаться и больно падать. Я творю всякую ахинею из-за него. Сама себя обманываю. Заславский влияет на меня самым худшим образом.

— Девочка моя — сочувствующе выдыхает мама. Проводит ладонью по волосам. — Ты реагируешь на Геру так остро, потому что не остыла к нему. Любишь его до сих пор, но не простила.

— Не люблю. Глупости, — сразу возражаю.

— И он не отступает, потому что привязан к тебе, — настаивает на своём мама. — Отталкивать без толку, пока узел держит обоих. А развязывать не хотите, бездумно дергаетесь в разные стороны, вот и больно.

— Да не так всё. — упрямствую.

— А как же? — улыбается мама.

— Не знаю. Запуталась, — вздохнув, растерянно пожимаю плечами.

— А вот это видно.

Наморщив лоб, вымученно стону с закрытыми глазами.

— Понятия не имею, что делать — проклинаю свой поломанный мозг. Отказывается работать. — Как правильно поступить.

— Время даст ответ, — успокаивает мама, поглаживая меня по колену. — Тебе надо разобраться в своих чувствах, дочка. Быть честной прежде всего с собой. Отпустить обиды, они мешают здраво мыслить. Они отравляют твою жизнь, а не другой человек.

Я молча проглатываю её слова и начинаю переваривать их смысл.

Во мне и правда много обиды на Заславского. Шрамы на сердце — его заслуга. Меня ранят его дрянные поступки и неосторожные слова. Мне больно. Я живая, в конце концов.

Гера влияет на моё физическое и эмоциональное состояние. Я зависима от него, испытываю неполноценность и как следствие — раздражение.

Теплые чувства к нему надёжно запакованы, их охраняют воспоминания прекрасных дней. Он живы, я чувствую, но будить их, выпускать наружу не считаю разумным. Герман не оценит, растопчет последнее, что осталось. Он способен на всякое, предугадать невозможно.

Его робкое «извини» ввело в замешательство, но всё же не откликнулось во мне должным образом. Он сам выработал во мне недоверие к своей персоне и к тому, что он говорит. Мне сложно различить,