Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Это оказался проект рассадки гостей в банкетном зале — подробная схема, где каждый столик был отмечен цветом, а каждое имя — строчкой в легенде. Имена, титулы, компании, политические связи.

Каждое имя — потенциальный враг или временный союзник. Это была карта противостояния, замаскированная под свадебный прием, под праздник жизни, под фарс. И вдруг, сквозь гнев и отвращение, сквозь этот унизительный жар внизу живота, ко мне пришло ясное понимание. Он был прав. Снова прав. Если я хочу выжить в их мире, я должна научиться играть на всех полях. И поле публичности — самое коварное. Потому что здесь оружие — не деньги и не связи, а улыбки и взгляды.

Я медленно выдохнула, заставила себя смотреть на экран.

— Окей, — уступила ему на этот раз. — Показывай мне варианты.

Кивнув удовлетворенно, Аким щелкнул пультом. На экране одно за другим замелькали платья — пышные, как торты; обтягивающие, как вторая кожа; с кружевами, расшитые жемчугом, с открытой спиной, с закрытым горлом. Каждое сопровождалось этикеткой с названием дома, тканью, ценой и контактами ответственного стилиста.

— Это прислали из Милана и Парижа, — продолжал ровным тоном. — Девять вариантов для примерки. Будут завтра к десяти утра. Стилист приедет к тебе домой. Привезут образцы тканей и обуви.

— Я выберу сама, — парировала твердо, и в моем голосе прозвучала сталь, которой я научилась у Сатарова. — Сама. Без твоих стилистов. Это мое единственное условие.

Он замер, изучая мое лицо. Я видела, как его глаза сузились, как он сканировал меня в поисках подвоха.

— Уверена? Смысл заморачиваться, если стилист знает поставленную задачу. Знает, как должна выглядеть «счастливая невеста».

— Это моя свадьба. В этом весь смысл. Если я способна развалить империю, — проговорила, четко артикулируя каждое слово, — то справлюсь и с выбором платья. Или ты мне не доверяешь?

Наши взгляды скрестились в плотной тишине кабинета, и воздух между нами вибрировал, гудел от напряжения. Он сделал шаг назад, разрывая зрительный контакт, и это движение отозвалось во мне странной смесью облегчения и разочарования, пустоты и боли. — Доверяю, — наконец сказал он. — Но я должен знать каждый твой шаг. Фото каждого варианта. С пометками. Почему да, почему нет. К девяти вечера. Я смотрела на список, на эти имена, титулы, должности, и мир снова сузился до знакомых координат: анализ, цель, тактика. Здесь, среди имен и цифр, я снова чувствовала почву под ногами. Это была игра, в которую я могла играть. Где правила были понятны, а победа — измерима. — Хорошо. А что насчет… нашей первой публичной истории? Для прессы. Должно же быть что-то романтичное. — Скажем, что мы встретились на благотворительном аукционе отца, — кинул с мягкой интонацией. — Что я сделал самое большое пожертвование в его фонд. Кстати, этот факт правдив. А после этого мы заговорили и… поняли, что у нас общие ценности. Скучно, шаблонно, но безопасно. Никаких подробностей. Никаких имен. Детали придумают сами журналисты — так даже лучше, правдоподобнее.

«Общие ценности». Ирония фразы висела в воздухе. Я смотрела на этого человека, с которым у меня не было ничего общего, кроме ненависти и жажды мщения.

— А как насчет твоего… развода? — осторожно спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Развод уже оформлен. Официально — из-за непреодолимых разногласий. И тема на этом закрыта. Мы еще час обсуждали детали. Меню — которое должно было быть безупречным, но без излишней вычурности; семь перемен блюд. Музыку — струнный квартет для фона, живой джаз для танцев, диджей после полуночи, но чтобы никакой попсы, только то, что одобрено. Хронометраж — каждая минута была расписана, от выхода лимузина до последнего тоста. Он говорил о свадьбе как о сложной постановке: высадка гостей, распределение по секторам, контроль за информационными потоками, запасные варианты на случай скандала, люди в штатском, следящие за порядком.

Каждое слово падало в стены кабинета, как камень в воду, расходясь кругами, и эти круги сжимались вокруг меня, душили полностью.

Аким подошел к окну, раздвинул портьеры жестом, в котором чувствовалась глубокая усталость, — и посмотрел на город. Стекла небоскребов горели золотом, внизу, на платной трассе, кишели машины.

— Через шесть часов придут первые сообщения о банкротстве Дельвина, — сказал он, больше самому себе, глядя на свое отражение в стекле. — А через пять дней мы станем мужем и женой перед лицом всего этого города. Я вздрогнула, словно от удара. — Через пять дней? — переспросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой ком, как сердце проваливается куда-то вниз, в пропасть. — Ты сказал — три недели. Я точно помню. Три недели ты говорил организаторам. Три недели, Аким! Аким обернулся с решимостью, от которой веяло могильным холодом. — Я сказал то, что должен был сказать. Организаторам, тебе, всем. Дата перенесена. Через пять дней. Обстоятельства изменились. Дельвин — только начало. Нам нужно закрепить позиции раньше. Пока остальные не опомнились. У меня перехватило дыхание. Пять дней. Не три недели — пять дней. Я почувствовала, как подкашиваются колени, как обстановка плывет перед глазами. Я оперлась рукой о край стола, чтобы не упасть. — Ты не имел права… — начала я, но он перебил. — Имел, — твердо и безапелляционно швырнул мне в лицо. — Это тоже часть стратегии. Меньше времени на раздумья. Меньше времени на утечки. Меньше времени на то, чтобы кто-то успел вмешаться. Ты согласилась на условия. В условиях не было пункта о том, что я должен согласовывать с тобой дату, — я смотрела на него, не скрывая гнева, желая в нем всем естеством утопить Сатарова. А тем временем Аким подошел ко мне. Ближе, чем следовало. — И еще. Хотел сказать: на днях состоится мальчишник. По традиции. Я подняла голову, встречая его взгляд. В глазах защипало от слез, которые я не позволяла себе пролить. — Я должна знать, что ты будешь пить и закажешь ли стриптизерш? Это тоже требуется по протоколу и условиям договора? — Я хочу, чтобы ты знала… — Он запнулся, подбирая слово, что совсем непохоже на него. — Во избежание сюрпризов. — Мне все равно. Что-то еще? Повисла тишина. Мы смотрели друг на друга, и вдруг осенило: он тоже чувствует напряжение,