Откровения Ходячего Недоразумения - Ирина Чеботарь

Примерно через две недели после моего падения с лестницы мы с Маринкой сидели на террасе её дома и молча любовались багровым горизонтом. В тот день мы обе устали от эмоций, вызванных радостной новостью — Стив купил туристический лайнер.

О чудесном приобретении я узнала, лишь переступив порог дома. Потом мы с Маринкой долго прыгали и визжали. Во время этого странного безрассудного действа она выкрикивала многочисленные достоинства «лодочки»: водоизмещение девяносто пять тысяч тонн, вместимость три тысячи человек, четырнадцать палуб, двенадцать лифтов.

Я ничегошеньки не понимала, но после каждого замечания пищала и махала руками, как делают фаны на концертах любимых звёзд.

Наше сумасшествие длилось около часа и распугало всех людей, работающих в Маринкином хозяйстве. Растерявшиеся от такого бурного проявления радости домочадцы разбежались кто куда. Бедняги, хозяйка дома вела себя нетипично, не так, как они привыкли. Я думаю, они решили, что мы нанюхались запретного порошка и потому в спешном порядке удалились в укромные места, подальше от подозрительно возбуждённых совершенно неадекватных хозяйки и её подружки.

Особенно на меня подействовала Маринкина выкрикнутая с заиканием весть, что лайнер, новенький, только сошедший со стапеля, назван в её честь — «Марианна Ричмон».

— Вот это да!!! Теперь весь мир узнает мою дорогую подругу! — Вопила я отрешённо.

На террасу мы едва не вползали. Я так разволновалась. Ведь Маринкино счастье для меня чуть ли не самая важная вещь во вселенной. Только она из не родных мне людей всегда понимала и принимала меня, выпадающую за рамки принятых в обществе стереотипов.

Она, красавица и умница, призрела порядки, заведённые в школе, где учились одни разодетые так, что сама Мадонна позавидовала бы, богатенькие Буратины, и дружила с девушкой, по всем параметрам выбивающейся за границы приличия.

Насмешки и обзывания в мою сторону она воспринимала как личную обиду и всегда-всегда защищала меня и перед школьниками и перед учителями. Моя Маринка, чистосердечная и неиспорченная обстоятельством рождения в высшем свете конца двадцатого века, как никто, заслужила быть счастливой. И была таковой.

— Одиннадцать баров? Двенадцать ресторанов? — Это я переспрашивала Маринку, думая, что ослышалась (мы же горланили, как недорезанные). Дело в том, что моя тётушка по папе живёт в городке, где нет и половины из перечисленного.

— Самой не верится, — Маринка всё ещё боролась с дыханием.

— Да-а-а, — протянула я мурлыкающим тоном. — Целый город на воде. И не самый маленький.

— Мне иногда страшно. — Сказала вдруг Маринка.

— Ты о чём? — Я даже приподнялась на подлокотниках кресла.

— В моей жизни всё слишком хорошо, даже чересчур. Как бы не пришлось платить за всё это. Кругом столько несчастных, лишённых самого необходимого людей, а я…

— Марина, не гневи Бога. — Я тоже испугалась. На мой взгляд, если человек позволяет себе говорить такое, то есть, не доверяет своей счастливой звезде, или ангелу хранителю, или Богу, обязательно должно что-то случиться. — Принимай всё как есть, с благодарностью, конечно, но без этих: «так не честно, почему мне всё, а другим ничего». Если хочешь, займись благотворительностью. Давай сходим в больницу, поищем кого-нибудь, кто нуждается в помощи.

— Ты серьёзно? — Маринка снова повеселела. — Мы со Стивом уже обсуждали этот вопрос.

— Ну, слава Богу, — я позволила себе расслабиться и перевести дух.

— Зольди, — позвала подруга.

— Что ещё? — Теперь мне решительно не хотелось отвечать на её вопросы. Мне нравилось смотреть на закат и чувствовать, как по всему моему телу разливается счастливая безмятежность.

— У тебя же скоро день рождения.

— Ага. — Я заволновалась.

Маринка любила и продолжает любить оригинальность в выборе подарков (случай с ноутбуком не в счёт). Однажды она подарила мне удивительную янтарную шкатулочку, исполненную в виде сочного яблока с серебряными веточкой и листьями, а в другой раз преподнесла зеркальце, заливающееся задорным смехом, как только я подносила его к лицу. Есть в моём арсенале и часы с обратным ходом, и туалетная бумага с анекдотами, и рукава-татуировки.

— Я всё думаю, что бы этакое тебе подарить…

— Ну, я всему буду рада, если, конечно, оно не взорвётся у меня в руках, не будет издавать подозрительные звуки (пуканье, чавканье, плевки), и не забрызгает меня какой-нибудь гадостью.

Три дня.

Три дня.

Три дня.

Я не жила. Я не дышала. Я не ела. Я не спала. Безответная любовь убивала моё тело, и я ничего не могла с этим поделать. Сложно было притворяться бодрой, смотреть в мамины глаза, игнорируя тревогу, поселившуюся в них.

Я так хотела когда-то, чтобы мама хоть чуточку за меня переживала. Но сейчас, когда её волнение относительно моей персоны раскручивалось на полную катушку, я искала способы безобидного обмана.

Наступил вечер накануне дня премьеры. Анастасия Павловна накрыла стол на террасе. Мы сидели под широким зонтом и любовались ленивым прибоем умиротворённого моря. Солнце неспешно уходило к горизонту, напоследок роняя в волны ставший ненужным пурпурный плащ, завтра волны вернут его солнцу, но уже расшитым золотыми нитями.

— Зольди, ты ничего не ешь. — Мама всматривалась в мои черты, а я в это время призывала на своё осунувшееся лицо беззаботную улыбку.

Боже, я разучилась улыбаться. Говорят, что любовь благословение. Для меня она стала пыткой. Я болталась на дыбе судьбы и медленно угасала. Мой палач был далеко от меня, но я знала — нет в мире мастера более изощрённого в искусстве пытки, чем Филиппо Андреас. Что ж, даже смерть, принятая от него, для меня — великий дар. Смерть — вот моё благословение. Потому что я не могла больше жить без него, без моего Филиппо.

— Мама, мне не хватает твоих упрёков. — Выпалила я неожиданно для самой себя и с мольбой продолжила: — Назови меня, пожалуйста, ходячим недоразумением. Хотя бы разочек.

Она вздрогнула.

— Это я во всём виновата. Я была плохой матерью. Изольда, позволь мне исправиться.

— Мама, ты неправильно поняла. Я не упрекаю тебя. Я просто хочу на мгновение вернуться в прошлое. — Я с усилием сдержала слёзы.

Моё прошлое. Там, за дымкой памяти, я испытывала много обид, наслаждалась ими, смаковала их утром и перед сном, за обедом и во время лекций. Как глупо, как приятно…

— Тристан? — Мама растерянно посмотрела на брата.

— Я не знаю. — Тристан испуганно пожал плечами.

— Ей бы за руль не садиться. — Вставила свои пять копеек