Развод в 45. Двойное предательство переживу назло! - Анна Кривенко

Чтобы он запомнил.

Чтобы никогда не смел прикасаться ко мне после случившегося.

Чтобы забыл, что я когда-то была его женой…

Развернулась и отчеканила:

— Я подаю на развод! Если ты не согласен, добьюсь его через суд! И не смей больше называть меня по имени!

— А как тебя величать? — съязвил Егор раздраженно. — Великой Императрицей Екатериной?

— Екатерины Ивановны будет достаточно… — процедила я сквозь зубы и больше не сказала ни слова, продолжая собирать вещи…

Глава 4 Сама виновата…

Я поставила чемодан в центр комнаты и, не оглядываясь на Егора, принялась яростно вытаскивать из шкафа одежду. Всё подряд — платья, джинсы, футболки, куртки — летело в чемодан, как будто само стремилось выбраться отсюда, из этой пропитанной ложью квартиры, где стены ещё хранили отголоски предательских слов. Мне не нужно было ничего сортировать или складывать аккуратно — мне нужно было просто исчезнуть. Исчезнуть как можно скорее.

Когда с одеждой было покончено, я подошла к книжным полкам. Там стояли мои сокровища — десятки томов, многие из которых я берегла, как память о самых счастливых днях своей жизни. Аккуратно, почти с благоговением, стала снимать книги с полок, чувствуя, как с каждой страницей, с каждым корешком отрываю от себя часть прежней жизни. Второй чемодан наполнялся быстро — книги не щадили места, занимали пространство, будто тоже хотели со мной, прочь, подальше от гнили и лжи. Но когда я дошла до нижней полки, остановилась. Там стояла особенно ценная коллекция — подарок от Егора на нашу пятую годовщину. Дорогие, кожаные издания, вручённые однажды с помпой и фальшивой нежностью.

Я посмотрела на них. Потом медленно выпрямилась. Нет. Эту коллекцию я не возьму. Пусть остаётся. Пусть гниёт здесь, как и всё, что между нами было.

Сзади послышался язвительный голос:

— Что же ты не берёшь? Не помещается? На своей гордости не дотащишь?

Я обернулась медленно, без резких движений, словно разворачивалась к ничтожеству, не стоящему даже капли моей злости. Посмотрела на мужа с таким холодом, что, кажется, воздух между нами застыл.

— Помнится, ты мне эту коллекцию подарил, — произнесла тихо, нарочито спокойно. — Мне противно будет её видеть.

На лице Егора мелькнуло что-то тёмное, злобное. Он шагнул ко мне, остановился вплотную, да так, что я почувствовала его тяжёлое дыхание на своём лице.

— Знаешь что, Катька, — прорычал он, — да пошла ты лесом! Думаешь, ты у нас такая вся из себя жертва? Думаешь, белая и пушистая, а мы с Машей — звери? Да это всё из-за тебя! Да и если бы ты была нормальной, разве стал бы я искать другую женщину?

Я не пошевелилась. Просто скрестила руки на груди, глядя ему в лицо.

— А-а, значит, искал? — проговорила медленно, будто смакуя каждое слово. — Был в активном поиске и нашёл? Нашёл мою сестру? А не мог найти кого-то, кто не был частью моей жизни? Ты, кобель, не просто предал! Ты отнял у меня самое дорогое!

Последние фразы я прокричала ему с откровенной ненавистью.

Егор тоже заорал, сорвавшись:

— Вот, вот! Самое дорогое у тебя — что угодно, но не я! Не муж, который тебя столько лет кормит! А ты? Что ты сделала этакого, что тебя стоило ценить? Себя запустила, из дома пропадала, на работе ночевала! Даже ребёнка не родила, хотя знала, как я хотел сына!

Я замерла. Мир сжался до одной точки. Потом сорвалась с места и влепила ему пощёчину с такой яростью, что рука загудела.

— Не смей говорить так, подонок! — выкрикнула я. — Не смей упрекать меня в том, в чём сам был бессилен помочь! Я тоже хотела ребёнка! Тоже мечтала! Но не дано нам было! И ты прекрасно это знаешь!

Он вдруг ухмыльнулся, как будто всё это время ждал именно этой реакции, этой вспышки боли.

— Ну вот, живая, — процедил он. — А теперь давай по-человечески поговорим. Ну прошу, услышь меня наконец!

Я вдруг ясно поняла: он специально выводил меня на эмоции. Хотел, чтобы я сорвалась, чтобы снова стала уязвимой, слабой, чтобы он мог управлять мной, как раньше, выжимать из меня реакции, вить верёвки. Всё это было не про любовь, не про раскаяние — только про контроль. Придурок! Он ничего не понял.

Я выровняла дыхание, взяла себя в руки. Внутри щёлкнуло — всё, хватит.

— Нам не о чем говорить, — бросила ледяным тоном и отвернулась, продолжая собирать оставшиеся вещи.

Он продолжал орать, пытался вновь подойти, схватить за руку, затормозить, но я была уже недосягаема. Стала ледяной глыбой, от которой отскакивали слова и руки.

Когда чемоданы были готовы, я направилась к выходу. Он попытался встать у двери, но я молча толкнула его плечом. На пороге остановилась, обернулась и бросила:

— Завтра подаю на развод. Советую не сопротивляться. Прощай.

Он заорал что-то мне вслед, но я уже не слушала. Спустилась по лестнице, вышла из подъезда, и, оказавшись на улице, вдруг ощутила: это конец. Я вижу этот дом в последний раз. Эта страница жизни рвётся, рвётся с болью, с кровью и агонией. И это правильно.

Боль в груди усиливалась с каждым шагом, но я шла. И вдруг кто-то влетел в меня, обхватил руками, сжал так крепко, что у меня сбилось дыхание.

— Сестрёнка, прости! Родная, прости, только не уходи! Не рви мне сердце!

Это была Маша. Она рыдала в голос, срываясь, вцепившись в меня, как в спасательный круг. Слезы заливали ее хорошенькое кукольное лицо, она дрожала, как осиновый лист, умоляла, просила, шептала, что я должна их понять и простить и что без меня она точно не сможет…

А я стояла, как камень. Никакая боль не могла пробить больше моего панциря отчужденности.

Старушки-соседки с лавочки смотрели на нас с осуждением, как на сцену из мелодрамы, в которой я была злодейкой, бездушной и холодной.

А я просто разжала Машины руки и пошла дальше…

Глава 5 Ночной переполох…

Я стояла посреди парка с чемоданами в руках. Медленно сгущающиеся сумерки, как тягучий туман, окутывали всё вокруг, заставляя деревья казаться чужими и уродливыми, фонари — слишком яркими, а людей — раздражающими и подозрительными. В голове было пусто. Настолько пусто, что даже мысли не толком задерживались. Хотелось просто закрыть