Ценнее времени - Алисия Райт

Я тоже не ходил. Гордость? Нет. Скорее страх. Боялся увидеть ее с этим Толиком. Боялся услышать от нее то, что подтвердило бы мои худшие мысли. Да и дома стало все хуже. Отец бегал по делам, собирал документы, занимался продажей. Все заботы по уходу за матерью легли на мои плечи. Она быстро теряла силы. С каждым днем вставала все реже. И я, как мог, старался облегчить ее состояние.

А потом, в один из дней, отец вернулся с нечитаемым выражением на лице. Оно было и собранное, и решительное, но с чем-то виноватым в глазах.

— Андрей, — подошел он ко мне. — Завтра мы уезжаем. В столицу. А оттуда в Германию.

Я замер, переваривая сказанное им и не моргая. Кажется, даже дышать перестал.

— В Германию?

Я знал. Конечно же я знал, что этот день настанет. Но и подумать не мог, что вот так скоро…

— А квартира… А как же деньги?

— Продана. Документы готовы, билеты на руках. Завтра мы улетаем.

Он говорил еще что-то, но я уже не слышал. В ушах гудело. Завтра. Мы улетаем завтра.

На негнущихся ногах я поплелся в комнату. Нужно было собрать вещи. Да, их не много, но…

Светка! Мне надо к ней. Я же так и не рассказал ей ничего. Не объяснил. Не попрощался.

Я сорвался с места, даже не поменял домашнюю футболку. Бежал через дворы к ее дому. Сердце колотилось с бешенной скоростью. Я не знал, что скажу. Просто знал, что должен ее увидеть.

Дверь открыла ее сестра Илона. Она уже переоделась в пижаму и встретила меня с недовольным лицом. Я и не подумал, что уже так поздно для визитов. Впрочем, она частенько смотрела на меня как на чужака, хотя мы почти не разговаривали.

— Света дома?

— Нет, — сказала Илона с ноткой чего-то ехидного в голосе. — С Толиком пошли гулять.

С Толиком.

Мир покачнулся. Я стоял на лестничной клетке, смотрел на эту девчонку и чувствовал, как внутри все обрывается. Медленно, как трос, который подрезали. С Толиком. Гулять.

— Когда придет?

— Не знаю, — девушка безучастно пожала плечами. — Поздно, наверное.

Я кивнул. Не помню, как спустился. Не помню, как дошел до дома. Помню только глухую пустоту, как в гараже зимой без отопления, когда сидишь на бетонном полу, обхватив колени руками.

Дома я собрал вещи. Механически, толком не задумываясь. Складывал рубашки, джинсы, носки. Все было вроде бы моим, но и чужим одновременно. Все было неважным.

С самого утра я хотел вновь броситься к ней, чтобы поймать ее до того, как она уйдет на учебу. Но я был нужен дома. Отцу нужна была моя помощь с последней подготовкой, и я не мог уйти.

За час до отъезда, когда все сумки были готовы, а в нашу квартиру уже заселялись чужие мне люди, я сел за стол и достал лист бумаги. Рука дрожала. Я писал и вычеркивал, писал и снова вычеркивал. Взял новый лист, оставляя несколько важных строк, коротких, кривых, как и моя жизнь в последние месяцы.

«Света. Я уезжаю. Прости меня. За все. За тот вечер. За то, что не выслушал, обвинил. За то, что не пришел раньше. Я не знаю, когда вернусь. Может, несколько месяцев, может, дольше. Но я хочу, чтобы ты знала: ты была самым важным, что случилось со мной в этом городе. И в этой жизни.

Вот адрес, по которому мы будем какое-то время находиться в Германии, пиши, пожалуйста, сюда.

Твой Андрей».

Я сложил лист пополам и пошел к ее дому. Ее не было. Дверь открыл Юрий Семенович. Он, как всегда, оглядел меня хмурым недоверчивым взглядом.

— Светки нет, — сказал он, не здороваясь.

— Я знаю, — я протянул лист. — Передайте ей, пожалуйста. Я уезжаю в Германию. На лечение для мамы.

Он взял письмо. Посмотрел на меня внимательно, будто впервые видел.

— Передам, — сказал он наконец и начал закрывать дверь. — Удачи и скорейшего выздоровления твоей маме.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять на площадке, глядя на запертую дверь. За ней была ее жизнь, ее комната, ее запах. А я уходил.

Пришло время уезжать. Машина уже была загружена нашими вещами. Пару любопытных соседей, которых я так и не запомнил, вышли нас провожать. Я занял место позади, рядом с мамой. И пока машина выезжала со двора, я неотрывно смотрел на свой оставленный мотоцикл. Переживет ли он зиму, если я вернусь позже? В гараже бы пережил, а так, под открытым небом… что ж, это сейчас меня уже не волнует. Я злюсь на себя за то, что не поговорил с ней, когда еще была возможность. Дождался бы. Да пусть даже при этом несносном Толике… плевать. Я должен был. Но я струсил. А теперь уже поздно.

Самолет взлетел днем, точно по расписанию. Я впервые летел на нем, как и моя семья. Уставился в иллюминатор и наблюдал, как уменьшается город, как дома превращаются в точки, а точки в ничто, скрытое густыми облаками.

Германия встретила нас совсем не так радужно, как я ожидал. Здесь было ощутимо прохладнее, чем в теплом Ейске, люди кругом суетились, и говорили на чужом языке. Ну а чего я еще ожидал..?

Маму положили в клинику, а мы попали в маленькую квартиру, которую снял для нас какой-то фонд. Все было чистенько, аккуратно, но как-то безлико. Как в гостинице. Как в жизни, которая мне не принадлежала.

Я писал ей каждый день. Брал бумагу, садился у окна и выводил буквы. Просил прощения. Рассказывал про маму, про клинику, про то, как здесь все по-другому. Спрашивал, как она. Спрашивал, помнит ли наши встречи, беседы под ивой. Писал, что тоскую по ней. Писал, что жду встречи.

Я отправлял письма одно за другим. Каждый день. И каждый день спрашивал на почте не приходило ли письмо на наш адрес. Но ничего не приходило.

В нашей старой квартире не было телефона. Он был попросту не нужен ни отцу, ни тем более матери. Да и мне. Кому мне звонить, если только не Свете? И теперь я очень жалел о том, что не взял номер их телефона. Мне бы просто услышать ее голос. Попросить прощения за то, что вот так оставил, не сказав ничего…

Месяц прошел быстро.