Фэй Уэлдон - Жизнь и любовь дьяволицы

— Милая, — сказал Боббо, который не спал с ней вот уже три дня (целых три дня!), прошедших со дня выхода романа в свет, — пойми, дело не в том, что ты меня разочаровала, просто если уж тебе надо было что-то изменить, лучше бы ты поменяла издателя, а книгу не трогала. Тебе дано возвыситься над ширпотребом — почему же ты добровольно от этого отказываешься?

— Потому что за это меньше платят, — сердито сказала Мэри Фишер, разглядывая счет за расход электроэнергии. Пока она не познакомилась с Ионой, богатым стареющим социалистом, она жила в бедности. Отец бросил их, когда она была совсем крохой, и ее матери, чтобы платить за жилье, приходилось оказывать определенные знаки внимания то одному, то другому джентльмену — в их числе оказался и Иона. Бедняга, недолго он наслаждался семейным счастьем с Мэри Фишер. Помер. И тут как тут объявилась его дочь и оспорила завещание. С тех пор Мэри Фишер приходилось самой о себе заботиться.

— Но ведь мы вместе, — сказал Боббо. — Разве этого мало? Мои дела идут очень неплохо. И шли бы еще лучше, если бы в твоем лице я имел надежный тыл. Тогда тебе, может, и вовсе не пришлось бы писать. — Тут Боббо раздвигает языком ее губы, а своим телом ее бедра и говорит, что он принадлежит ей — весь, без остатка, и, как знать, может, это правда.

И Мэри Фишер размышляла над тем, что есть плотское желание, что есть человеческая личность и что значит жертвовать собой. Мэри Фишер была уже не та, что раньше, и сама понимала это. Маленький крепкий орешек, скрывавшийся в сердцевине ее хрупкого естества, треснул и начал разваливаться на куски. Она физически это ощущала. Похоть разъедает человека изнутри куда сильнее, чем любовь. Похоть — как удары тяжелого молота по наковальне, готового размозжить, раздробить все, что подвернется. А любовь — нежное, мягкое покрывало, которое спрячет и защитит. Похоть — грубая реальность, а любовь — то, из чего сотканы мечты; ну, а мечты — это то, из чего сделаны все мы. Миллионы, миллионы женщин не могут ведь заблуждаться? Ведь не могут?

Синие глаза Боббо смотрели прямо в ее глаза, и если она опускала веки, он пальцами подымал их — нежно-нежно. Он хотел, чтобы она взглянула правде в лицо.

Правда жизни, как недавно поняла Мэри Фишер, отчасти состоит в том, что ее финал, к сожалению, являет собой печальное зрелище. Тело и дух старой миссис Фишер утратили былую согласованность. Дух ее оставался по-прежнему несокрушимым, своенравным и напрочь лишенным каких бы то ни было сантиментов; тело же постоянно на что-то жаловалось и не могло обходиться без посторонней помощи. Чтобы она вела себя потише, ей нужно было давать транквилизаторы, но тогда она сразу начинала ходить под себя — от этого кровать и, что еще хуже, щели в кладке Высокой Башни пропитывались влагой. Прислуга стала роптать.

— Где же выход? Что делать, — спрашивала доктора Мэри Фишер.

— Сами видите, везде свои минусы, — отвечал доктор. — Идеального решения тут не существует. Это ваша мать, и вы должны любить ее и заботиться о ней — как она заботилась о вас, когда вы были малым ребенком. Вот и все.

Нелегко любить свою мать, если она сама тебя не любила. Тем не менее, Мэри Фишер, осознав свой дочерний долг, не пыталась от него увиливать. Старалась как могла.

В трехмесячный срок Мэри Фишер завершила новый роман. Она назвала его «Лучший из ангелов». Но издатели сошлись во мнении, что роману недостает художественной убедительности. Слишком много всего наверчено — куда подевалась та берущая за душу простота, которой так выгодно отличались ее прежние книги? И главное, настырно лезет какой-то уж очень бескомпромиссный реализм. Читатели этого не одобрят. В самом деле: на одной странице — сентиментальная любовь, на следующей — глубокомысленная притча, на третьей — обличительный памфлет! Издатели в недоумении переглядывались. М-да, стареет Мэри. Годы есть годы. А, кстати, сколько ей лет? Никто не знал.

Для Боббо не имело значения, сколько лет Мэри Фишер. По его представлениям, ей было около сорока — впрочем, ему казалось, что она неподвластна возрасту: шея у нее оставалась по-молодому стройной и упругой, а кожа на миниатюрных ручках безупречно белой, и он на удивление быстро избавлялся от воспоминаний о жене-великанше, об унизительном чувстве неполноценности, которое преследовало его с того дня, как он стал мужем этой уродины; и он любил Мэри Фишер и любил демонстрировать свою любовь; и он был словно шест, вокруг которого то закручивались, то вновь раскручивались вконец перепутанные клубки ее счастья — прочный, надежный, врученный ей судьбою раз и навсегда.

— Я все слышала, все! Тьфу, мерзость! Ну, и скоты же вы! — буйствовала миссис Фишер, в самый неподходящий момент оказывавшаяся тут как тут. — Да ей же все пятьдесят! Не веришь? А вот я тебе ее свидетельство о рождении покажу. Показать?

— Мне тут надоело, здесь так тесно! — ныла Никола, потолстевшая еще на пять килограмм.

— Меня сейчас вырвет, — жалобно икал Энди, и его действительно рвало, всегда и от всего.

На сей раз поблизости не было Гарсиа, чтобы быстро навести порядок — он повез к ветеринару Гарнеса, которому один из доберманов (не сука) здорово прокусил ногу, когда Гарнес, зайдя с тыла, стал на него неприлично наскакивать. Почему-то именно в этот день, не раньше, не позже, кошка Мерси вознамерилась справить малую нужду в постель миссис Фишер. Во всяком случае, миссис Фишер обвиняла кошку. Обе горничные немедленно заявили, что уходят. И поблизости не было неотразимого Гарсиа, чтобы сбить их решимость с помощью всего лишь одного — зато исполненного таких обещаний! — взгляда влажных черных глаз. Плюс ко всему фотограф из журнала «Вог», посланный со специальным шпионским заданием, застукал-таки Мэри Фишер за мытьем посуды, а у нее не хватило духу дать ему от ворот поворот.

Боббо начал замечать, что дорога от Высокой Башни до города отнимает слишком много сил. В последнее время он нет-нет да и оставался на ночь в своем офисе или шел к друзьям. К друзьям ли?

— Побойся Бога, Мэри! — возмущался Боббо. — Уж тебе ли ревновать? Ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю. Только тобой и живу! — Исключая ночь со среды на четверг, — подумала про себя Мэри Фишер. Где же ты проводишь ночи со среды на четверг?

Раз в среду Мэри Фишер, доведенная до отчаяния семейной жизнью и супружеской любовью, рыдала в кровати, и это услышал Гарсиа, и пришел, и стоял перед ней — строгий и печальный, вспоминая прежние времена. Она попросила его уйти, но он не послушался — что же ей оставалось делать в этой ситуации? Он слишком много знал — и слишком мало понимал, — и если бы он потребовал расчет, она бы просто-напросто погибла. Это ей было совершенно ясно: тяжелые жернова настоящего и будущего растерли бы ее в порошок, и нужна была хотя бы тоненькая спасительная прокладка из прошлого, чтобы не было так больно. Вот почему она не подняла крик, когда он лег с ней рядом. Да и то сказать: кричи не кричи, кто прибежит на помощь? Доберманы? Мэри Фишер желала все иметь, ничего не теряя. Так уж она была устроена.